Сэвилл
Шрифт:
Однако эта ссора кончилась сама собой. Такие ссоры вспыхивали почти каждый вечер, особенно по субботам: в Ричарде была болезненная хрупкость, которая заставляла мать бросаться на его защиту, а в отце пробуждала заботливую нежность, прежде почти ему не свойственную. Каждый день Колин возвращался из школы словно в тюрьму: улица внушала ему ужас, и дома, и шахта. Он словно проваливался в глубокую яму. Зимой он осознавал только давящую серость поселка, сажу, вечное облако дыма, запах серы — вонь, которая проникала во все уголки каждой
Каждый вечер он старался оттянуть возвращение долгой: провожал Кэллоу до дверей его родственников и долго прощался с ним в конце узкого проулка или уезжал в город со Стивенсом на заднем седле его мотоцикла. Он бродил по улицам, и оттого, что все вокруг было таким знакомым, ощущал еще большую бесприютность. В его стремлении обособиться крылся упрямый протест, но тоска оставалась тоской, а он был прикован к поселку. Несколько раз он проходил двенадцать миль пешком и добирался до дому к полуночи или еще позже. Чем ближе он подходил к поселку, тем медленней становились его шаги: поднявшись на последний гребень и глядя мимо церкви вниз на тусклое зарево над шахтой, на клубящийся дым и пар, на серость освещенных фонарями улиц, он, хотя добирался сюда три часа, испытывал томящее желание повернуться и пойти назад. Ему не для чего было возвращаться сюда.
— Если ты все это так обожаешь, зачем тебе жить тут? — говорил отец. — Сними комнату. С деньгами, которые ты зарабатываешь, что-нибудь придумать можно.
— Я зарабатываю вовсе не так много, — говорил он.
— Сколько ты зарабатываешь, я не знаю, — говорил отец, — но побольше, чем я, хотя и вполовину так не вкалываешь.
— Я получаю меньше тебя.
— Больше, если считать, сколько часов ты работаешь и сколько я.
— Во всяком случае, — сказал он, — я пробовал.
— Угу, — сказал отец, — а с нами как же? В первый раз смогли купить что-то приличное.
В нижней комнате стояли теперь новый диван и два кресла, первый взнос за которые был внесен из его первого жалованья. В кухне недавно появился новый обеденный стол. Они обсуждали, не покрыть ли пол линолеумом. Отец подумывал о том, чтобы купить приемник получше.
— Мы заслужили эти вещи, — сказал он. — Они нам нужны. Вот ради чего мы бились все вместе.
— Это проституция, — сказал Колин.
Отец осекся и поглядел на него с бешенством.
— Какая еще проституция?
Его братья за столом насторожились. Мать повернулась от очага.
— Отдавать меня внаймы.
— Кого отдавать внаймы?
— Меня.
— Никто тебя никуда не отдает.
— Считалось, что я приобретаю интеллигентность, а не учусь, как повышать материальное благосостояние.
— И то и другое. Я так думала, — сказала мать.
— Но это
— Нет, — сказал отец уничтожающе. — Не понимаю я его.
Позже, когда отец ушел на работу, а братья легли спать, мать сказала:
— Как так — внаймы? Разве ты не хочешь, чтобы у нас были эти вещи?
— Конечно, хочу.
— Разве ты не хочешь, чтобы твои братья получили пользу от того, чего добился ты?
Свет, отражавшийся от очков, скрывал выражение ее лица.
— Но ведь нас обрабатывают ради определенной цели, это все пропаганда, — сказал он. — Я вовсе не жажду, чтобы Ричард прошел через все, через что должен был пройти я. Чтобы он кончил так же.
— Как? Ну как? — сказала она с отчаянием. — Я не понимаю.
— Чтобы обрабатывал таких же, как он, вынуждая их делать то, что вынужден был делать он.
— Но то, что делает он, то, что делал ты, — это особая привилегия, — сказала она.
— Для кого?
— Для вас.
— Ну нет! Берут лучшее в нас и превращают во что-то совсем другое.
— Ты переменился, — сказала она горько, — и я знаю почему.
— По-моему, это не перемена, — сказал он, — а скорее раскрытие личности.
— Нет, ты переменился. И мне больно это видеть. — Секунду спустя она добавила: — Мне больно, что ты вымещаешь это на нас.
— Ничего я ни на ком не вымещаю, — сказал он.
— А как ты ведешь себя со Стивом? И с Ричардом? И с отцом?
— Я делаю для вас все, что могу, — сказал он.
— Все, чтобы лишить нас всякой радости.
— Не чтобы лишить, а чтобы помочь вам увидеть.
— Что увидеть? Что? — Она смотрела на него уныло и безнадежно.
На пасху он дал им денег, чтобы они поехали отдохнуть неделю — отец и мать вместе, — чтобы впервые за двадцать с лишним лет они могли побыть вдвоем. Он остался дома присматривать за Стивеном и Ричардом.
— Только без споров и без драк, — сказал отец. Колин проводил их на станцию и нес их чемодан. Между ними вдруг настало примирение — он поцеловал мать и пожал руку отцу. Словно его родители уезжали навсегда.
Через несколько дней, вернувшись из школы, он увидел, что Стивен сидит в кухне перед очагом с какой-то девушкой. По-видимому, они пили чай — на столе стояли чашки. Огонь в очаге едва тлел.
— Вот и Колин! — сказал его брат. — А это Клэр.
— Что она здесь делает? — спросил он.
— Ну, в гости пришла, — сказал брат. У него было безоблачное настроение: он сидел без пиджака, небрежно обняв девушку за плечи.
Девушка была маленькая, темноволосая. Она вскочила на ноги, едва он вошел в кухню.
— А она знает, что твои родители в отъезде?
— Может, и знает, — сказал брат. В его голосе не было раздражения. Он с улыбкой посмотрел на девушку. Она покраснела и отошла к столу, словно для того, чтобы собрать посуду.