Сэвилл
Шрифт:
— Какой характер? — спросил Колин.
— Ну, характер. — Мать провела пальцем по спинке стула. — Он был очень своевольный.
— В каком смысле? — спросил он.
— Вопросы. Вопросы! — Мать отвернулась. Потом, словно не выдержав молчания, добавила: — Он все время убегал.
— Куда?
— Не знаю. Он как будто и сам не понимал.
Непроницаемость намерений его брата ошеломила его, как, вероятно, ошеломляла мать. Она, не мигая, смотрела прямо перед собой.
— Во всяком случае, он хотел уйти отсюда, — сказала
— Почему?
— Зачем ты спрашиваешь? Неужели ты думаешь, что я не ответила бы на эти вопросы, если бы могла?
Она сняла очки. Их отблески больше не скрывали выражения ее лица. Она вытерла глаза краем фартука. Это был сдержанный жест, почти самоотрицание.
— Я его любила, Колин.
— Знаю, — сказал он.
— Так разве, — сказала она, — этого было не достаточно?
Несколько дней спустя он пришел на могилу своего брата и с удивлением увидел, что ее совсем недавно привели в порядок. В землю опять была вкопана банка, и в ней стояли цветы. Перед его глазами всплыл образ брата: непокорный, упрямый мальчик, светловолосый, голубоглазый, плотный, широкоплечий, идет по шоссе от поселка. На миг, стоя у могилы, спрятанной среди кустов, в тени террикона, рядом с шахтой, изрыгающей свой вечный дым и пар, он ощутил, что связан невидимыми узами с тем, кто погребен в этой земле, словно они вдруг слились воедино.
Он оглянулся на шоссе — его отец каждый день проходил мимо этого места. Вон там, в школе возле шахты, Эндрю, по всей вероятности, изрисовал свой альбом. И он вспомнил то, что уже несколько дней назойливо стучалось в его память, — то, как он впервые пошел. Он сидел тогда рядом с родителями возле плотины — той самой, до которой много лет спустя добрался с Ригеном во время их долгой прогулки, — и встал на ноги, чтобы пойти за курицей — за птицей, которая бежала впереди него к воде. Ему живо припомнилась мысль, мелькнувшая у него, когда он услышал возгласы отца и матери: «Я же уже много раз ходил вот так. Почему они удивляются?» Но важно было не их удивление — важным было возникшее в нем убеждение, что он не только уже ходил, по и уже прожил свою жизнь раньше. Словно из тумана проглянули очертания мыса.
Он испытывал странную отчужденность: какая-то часть его сознания была отторгнута, раздроблена, отметена. Он ушел с кладбища и зашагал к поселку. Дым, лязганье, скрипы и особые, присущие только шахте всхлипывания преследовали его. Словно земля выбросила, извергла его из своих недр. Он оглянулся на кладбище, где был в безвестности погребен его брат: от этого ребенка ему словно передалось ощущение возложенной на него миссии, нового обязательства, уязвимости, и он весь похолодел.
В первую очередь это повлияло на его отношения со Стивеном. Его младшему брату была свойственна невозмутимая уверенность. Он никогда ни в чем не сомневался — детская покладистость сменилась
— Ну, как дела, братик? — говорил он, плюхаясь на кушетку рядом с ним. — Плохо себя чувствуешь? — И его плечо давило на плечо Колина, словно старшим был он.
— Ну, выжал какой-то смысл? — добавлял он, когда Колин писал или исправлял тетради за столом. — И что тут такого гениального? — Он с таинственным видом заглядывал через его плечо, словно искал и не находил в этих строчках ключ к душе брата.
Он был теперь крупнее и тяжелее Колина, с мышцами, развитыми не по возрасту. Мало кто из мальчишек в поселке решался задирать его. Но и с такими Стивен никогда не дрался, а брал противника за локти и поворачивал к себе.
— Ну, и чего ты этим добьешься? — спрашивал он дружески, как будто оберегая его от больших неприятностей. Его натура была словно искуплена, очищена и омыта.
— Почему ты не стараешься заниматься как следует? — спрашивал его Колин.
— А зачем? — отвечал Стивен.
— Ну, я же старался.
— Зачем?
— Чтобы помочь тебе, — говорил Колин.
— А зачем?
— Чтобы дать тебе шанс.
— Какой еще шанс?
— Пробиться.
— Ну, я и пробился. — Он смеялся. — А через что надо пробиваться, Колин?
— Разве ты не чувствуешь, что должен вырваться?
— Куда вырваться?
— Отсюда.
Брат обводил взглядом кухню, смотрел в окно наружу.
— Конечно, тут не ахти как, — говорил он. — Но мы же не обязаны навсегда тут оставаться, верно?
— Не обязаны? Судя по тому, как ты занимаешься, мы так тут и останемся.
— Ну, ты-то можешь уехать, когда захочешь.
— И бросить тебя и Ричарда? Ты должен получить свой шанс.
— Да есть у меня шанс. Сколько требуется, столько и есть.
Невозмутимость Стивена выводила его из равновесия — как и спокойствие, с каким принимала ее мать.
— Разве ты не хочешь, чтобы Стивен получил образование? — спрашивал он ее.
— Он же не такой способный, как ты. То есть к учению.
— Но он даже не старается! У него нет никаких склонностей, никакой потребности что-нибудь делать! Он плывет по течению, и все.
— Просто у него уравновешенный характер, — говорила мать.
— Да? — Только это слово как-то указывало, что она и сама над этим думала. — По-моему, точнее было бы сказать, что он готов мириться с чем угодно.
— С чем мириться?
— Со всем этим.
Он безнадежно обводил рукой вокруг: шахта, мрак, вечный запах серы, промозглость, сажа. Все это парализовало его. И спасения не было.
— Неужели он не хочет ничего менять? Он что, собирается здесь жить всю жизнь?