Парадиз
Шрифт:
23
На улице ее ждал мужчина.
Очень высокий, чуть за тридцать — он стоял на мокрой парковке в темно-коричневой осенней куртке и тонкой, продуваемой всеми ветрами, шапке.
Зарайская на секунду замерла на верхней ступени лестницы. Переступила с ноги на ногу. Но Дебольский не мог видеть выражения ее лица.
А потом побежала к мужчине, зябко кутаясь в незастегнутое пальто. Прямо в легких офисных туфлях на огромных каблуках по весенней слякоти. Брызги луж отскакивали из-под ее подошв и попадали на чулки.
Напротив мужчины она
А потом тот вынул из-за пазухи, из-под коричневой крутки, бережно согретый букет из трех, а может, пяти роз. И по пустой парковке разнесся звенящий смех Зарайской.
Дебольский деликатно отвел глаза. И почувствовал всю неловкость и неуместность своего положения. Подумал о том, что стоило уйти, но и это сделать было как-то нечестно. Раз уж она просила выйти вместе с ней.
Краем глаза он видел, как мужчина обнимает Зарайскую. И целует в висок, потом в щеку. Звонкий, переливчатый и будто бы чуть-чуть наигранный смех ее дрожал в воздухе. Дебольский из деликатности отошел еще на несколько шагов.
Они разомкнули объятия, но, продолжая стоять все так же близко, почти касаясь лицами друг друга, быстро и горячо о чем-то заговорили. Но этот разговор перебивался гудками клаксонов, свистом и шумом проезжей части.
Обернулись к Дебольскому. И тот почувствовал, как от неловкости в нем начало грязной пеной подниматься раздражение. Лёля повернулась только на мгновение. Лицо ее сияло, глаза искрились. Она смеялась и говорила что-то торопливым речитативом. Но почти сразу отвернулась. А вот мужчина еще продолжал смотреть на него через ее плечо. Ветер трепал короткое расстегнутое пальто Зарайской, и бледно-сиреневые полы его хлестали по ногам. Ноги ее в легких туфлях мокли в луже.
Дебольский, все острее чувствуя неловкость, тяготился собственным положением. И ждал, когда же она закончит разговор, и вся эта нелепая, странная мизансцена прервется сама собой.
Но мужчина обнял Зарайскую за плечи — Дебольскому даже показалось, будто она чуть склонила голову ему на плечо, отчего белые волосы натянулись под рукой в коричневой куртке. И они вместе пошли: но не к дверям «Лотоса», а от них.
В мглистой неге полусна Сашка то ли дремал, то ли не дремал. Целовал Лёльку, трогал ее, всовывал пальцы и тут же снова засыпал, сопя, утыкаясь в душную серость матраса, задыхаясь от пыльного зарева аромата Лёлькиных цветов. Переговаривавшегося в черной, жаркой ночи с тихим шепотом болтливых волн.
Длинный золотистый лунный луч теребил мохристый угол их полосатого ложа. Пробежав от бесстекольного зевно разинутого окна по пыльной выщербленности дощатого пола, по оставленным следам босых мальчишеских ног, по теплым отпечаткам Лёлькиных ступней, чиркнув по Сашкиным голым щиколоткам, добрался до матово рдеющих в темноте пальцев ее ног. Вызолотил их, выкрасил лунными веснушками, смеясь перебрал.
Девчонка ежилась на пыльном матрасе, поводила ключицами, рассыпав по царапающей обивке душистость полевых цветов и вместе с ней легкие складки коротенького летнего платья.
Сашка лежал слева — гладя ее в горячем мареве южной ночи. Глядя невидящими глазами сквозь топкую сладость букета. Забираясь пальцами меж томных складок юбки, трогая влажный треугольник красного купальника.
Пашка справа — не открывая глаз, сонно бормоча несвязное. Не отнимая руки от ее подрагивающего горячего живота и теплой пади лобка.
А Лёлька, укрытая душно пахнущим полевым разнотравьем, жмурилась в неге бесконечного, доверчивого счастья. В зыбкой полутьме благодарно целовала сонные, увядающие головки.
В окно залетал легкий ветер, холодящий нагретую за день, расцарапанную колючками кожу, но она не выпускала охапку из рук. Зарывалась пальцами в его душное благоухание, окунала в него лицо, в нежной признательности целовала поникшие головки. Тонкими бесцветными губами прижималась к лепесткам ромашек, колючим сизым шарикам, трепетным лиловым колокольчикам.
В миске дрожал дробный неясный огонек свечи. Целовались в темноте теплые губы, ловя сон-не сон, дыхание-не дыхание. В полусне, в вязкой зыби южного тепла обнимались, ласкались руки, ноги, раздвигая бесприкрытые коленки, нависая, задирая легкие, млеющие от жары юбочные складки.
Запах цветов и сена смешивался с терпким, приторным душком мальчишеского пота, моря, рыбы и ее — острого Лёлиного аромата.
Которая не спала и все обнимала, ласкала поникающие уже головки, улыбалась колокольчикам и щурилась. Перебирала пальцами, зарываясь в пахучее разнотравье, любя весь мир.
Свеча давно потухла. И длинный луч сбежал от матраса, истускнел, спрятался в другом конце комнаты.
А Лёля не спала и целовала, целовала, целовала лепестки.
— Саша! — Зарайская окликнула его уже вечером. Дебольский с курткой в руках последним выходил из стеклянной двери отдела.
Ему до сих пор было слегка зябко: успел замерзнуть, пока как дурак ждал Зарайскую на лестнице. Не зная, можно ли уйти или стоит остаться. Так и топтался минут десять, чувствуя, что на него бросают удивленные взгляды люди, выходящие из конторы. А в нем медленно закипает злость.
Ее не было почти два часа.
Зарайская ушла, бросив вместе с ним и своих репетирующих девочек. И те, как потерянные птенцы в большом птичнике, одиноко и бестолково метались в конференц-зале до конца рабочего дня, не в силах без нее собраться и сделать что-то путное.
И все это время Дебольского снедало острое чувство стыда и унижения. Причем, чем чаще у него — не имея никакой задней мысли — спрашивали: а куда подевалась Зарайская? — тем сильнее он раздражался.
В самом деле, получилось отвратительно глупо и неловко. Если бы Зарайская хоть на минуту дала себе труд подумать о…
На этой мысли его и прервал остро звонкий, смеющийся голос:
— Саша! Погоди, — она в своем зеленом платье, стягивавшем ноги, стояла в коридоре, опираясь о косяк. Глаза смеялись: — Извини, — передернула она колкими плечами.