Парадиз
Шрифт:
Зарайская же смеялась, раскладывая папки на столе, что-то показывала одновременно Жанночке и скупо напряженной, сконфуженной Эльзе Анатольевне. Та стеснительно жалась, обхватывая руками собственные локти, и без конца угодливо и поспешно кивала. Жанночка бросала на нее болезненно ревнивые, неприязненные взгляды. Высоким раздраженным голосом делала въедливые замечания. И та конфузилась еще больше.
Дебольский надолго прикипал к ним взглядом, занятый своими мыслями, не отличая одну от другой и видя только Зарайскую с ее странными разговорами.
Попов ее, кажется, совсем невзлюбил.
Но та только улыбалась. Будто ей все равно. Будто безумное обожание в глазах Волкова, который бесконечно долго молча смотрел на нее со своего места, и почти неприкрытое хамство Попова равно не огорчали ее и не радовали, не вызывали обиды, негодования, злости, ответного восторга. Она все принимала как должное, и ничто не оставляло заметного следа в ее сознании.
Как не оставляло сейчас никакого следа в мыслях самого Дебольского.
— Эй, Палыч, ты чего? — Он вздрогнул от неожиданности, когда над самым ухом раздался голос Антона-сан. Поднял голову и вопросительно взглянул на круглое безэмоциональное лицо самурая-тайм-менеджера. — Тебе с охраны третий раз звонят, — пояснил тот, кивнув на рабочий телефон. — Машина внизу ждет.
Последние дни прошли незаметно, будто в воду ухнули — и не было. Дебольский даже не почувствовал их течения. А корпоратив уже приближался; Антон-сан успел выбрать и заказать ресторан. И так получилось, что никто из своих не поехал с ним на дегустацию (обычно это любили: халява все-таки), но Попов ходил какой-то сумрачный и раздраженный, да и толку от него было немного, Волков влюбленными глазами смотрел на Зарайскую и не мог оторваться от этого молчаливого созерцания. А Дебольскому… почему-то на все было наплевать.
Даже сейчас он силой заставил себя подняться.
— Ладно, иду.
И спуститься вниз, где ждала конторская машина-пикап с обстоятельным татарином Рашитом за рулем. Нужно было наконец-то купить самое главное — алкоголь. Потому что, по сути, никому из собирающихся не сдался ни ресторан, ни ведущий, ни вся эта программа, отнимавшая столько времени и сил. Если не будет алкоголя.
Машина тянулась по слякотным улицам Москвы, и мысли Дебольского вяло и так же нервно волоклись в голове. Наконец-то наступила весна. Очень резко начало таять: от сугробов почти ничего не осталось, только черные брустверы грязных кораллов вдоль тротуаров и весело журчащие потоки воды, в которых мгновенно промокали и пачкались ботинки.
— …ох люблю ее, девочку мою! — говорил шофер, с профессиональным безразличием к тому, слушают его или нет: — Она же у меня женщина! Машина… — и сладострастно причмокнул маленьким, вечно мокрым ртом: — Машина — это же же-енщина! Ей ласка нужна! Погладь ее, оботри, понежь. Она ж тоже баба, ей ж тоже внимание надо. — Деревенский, что с него возьмешь, равнодушно, брезгливо думалось Дебольскому. — А я ее больше всех баб люблю! Больше жены! А я так всем и говорю… мужик машину должен любить!..
Ему даже не хватало мозгов промолчать, Дебольский скупо усмехнулся, откинувшись на жесткий подголовник, пахнущий смесью парфюмов всей той
Он смотрел на привычный город, в котором прожил почти всю жизнь. Набившие оскомину улицы, однотипные коробки зданий, въевшиеся, впитавшиеся в оболочку глаза виды, отпечатавшиеся на ней еще до его рождения. Будто они с самого начала его существования были заложены в глубине хрусталика.
Дебольского охватила нестерпимая душевная тошнота. То жалкое, непонятное, изматывающее чувство, которое посещало его всего однажды. Пагубное ощущение, захватывающее сознание, когда с испугом понимаешь, что не можешь больше контролировать собственную жизнь.
В тот раз ничего не предвещало. Жизнь была прекрасна, стабильна и размерена. Славке уже исполнилось два года, и он перестал так выматывающе орать по ночам. Все только-только устаканилось, и сам Дебольский, казалось, привык, осознал, что теперь у него есть не только жена, но и сын. И как-то совсем уже смирился и начал наслаждаться этим состоянием. Гордым осознанием: он теперь отец. С которым он жил, общался с людьми и ходил на работу.
Тем вечером тоже не произошло ничего особенного. Наташка была обычной, ровной: такой же, как всегда. Он дежурно пятнадцать минут поиграл со Славкой, потом посмотрел какой-то фильм. Кажется, в ту ночь они с женой занимались сексом, но тут Дебольский не смог бы поручиться: память человека несовершенна. Выспался и ушел на работу.
А днем от Наташки пришло трусливое сообщение. Ей даже не хватило смелости позвонить. Она не решилась набрать его или, что было бы еще лучше, сказать в лицо. Тогда бы он пережал или даже слушать не стал: закрыл бы проблему на корню. Но она просто прислала куцее, невнятное сообщение, смысла которого Дебольский даже поначалу не понял. Попытался сделать дозвон: раз, другой. Но жена не брала трубку.
Когда вечером он приехал домой, в квартире было уже пусто. Ни вещей, ни жены, ни Славки.
«Саша, я уехала к маме. Славу забрала. Не звони нам пока».
Глупость, нелепость, блажь, ударившая ей в голову, перевернула жизнь Дебольскому. И первой его реакцией, конечно, была растерянность. Он принялся распахивать шкафы — убедился, что Наташка взяла только пару сумок: самые необходимые вещи на первое время. Зато забрала все документы и часть отложенных на жизнь денег.
Начал снова звонить, но ответом ему были только долгие, выматывающие нервы гудки. Набирал и слал бесконечные сообщения, а сам метался по квартире, даже не сняв грязной уличной обуви, и ломал голову: да что не так?
Дозвонился только ночью. Когда, очевидно, рейсовый автобус добрался до Питера. И Наташка заперлась одна в материной спальне.
Долгие гудки неожиданно сменились тишиной. А потом тихим и боязливым:
— Да…
Дебольский даже растерялся. И выдавил на автомате, слыша фальшь в собственном голосе:
— Что случилось?
Голос Наташки был какой-то потерянный:
— Саша… — сказала она просительно и боязливо. Но в то же время очень настойчиво. Так, будто сама больше всего боялась собственной решимости: — Мне нужно подумать. Я пока… — и замялась, — не знаю, что делать.