Парадиз

Бергман Сара

Потому что все остальные удобно, комфортно забыли.

Как делал Дебольский со всем неприятным в своей жизни.

Как выбросил из памяти и Пашку, с которым дружил с самого детства, сколько себя помнил. Ведь где Питер и где Сахалин. Ему уже было все равно.

На всех, кто появлялся и уходил из его жизни.

Холод тошноты поднимался изнутри. Дебольский шел неверными ногами навстречу опускающемуся закату.

И

ему было холодно.

Нестерпимо, непереносимо, нежизненно холодно. Тем холодом, который терзал ее. И крикный крик ужаса и безнадежности рвался изнутри: мне холодно, холодно! Мне так холодно, помогите мне.

Но от этого было уже не избавиться.

Он стыл в жарком Крыму, в который примчался, спасаясь от своей серой безынтересной жизни.

Примчался, потому что хотел секса от блистательной Лёли Зарайской — экзотической птичкой влетевшей в их скучный офис. Сладкого, мучительного, опьяняющего секса, который разнообразил бы его сумеречное, лицемерное существование.

Хотел его от Лёли, которая хотела любви.

Хотела и искала. То, чего никогда не смогла бы найти.

Потому что всякая любовь в конце концов неизбежно упирается в человеческую природу: привычку, усталость, скуку, зависть, боль раненого самолюбия.

И лучшее, что могла предложить ей жизнь человеков — такой брак, как у него. Где жена жила, потому что привыкла. Где он легко изменял, даже не считая изменой. Где все устали, замирились, отекли в серой отрешенности, самострашном отчуждении. И безразличии.

А Лёле Зарайской — блистательной Лёле Зарайской — этого было мало.

Она хотела настоящего. И была готова взамен дать такую любовь, какой никто в этом мире не встречал — не мечтал, не грезил, не представлял. Какой еще не бывало.

Какую страшно было принять.

И она понимала все. Нестерпимо несчастливая, со своими приторными десертами, сладостью которых будто добирала сил мириться с жизнью, разрывающим уши, непереносимо громким криком кричала она о помощи. А никто не обращал внимания, не видел, не слышал, не понимал. Только Жанночка, беспомощно смотревшая на свою хрупкую шефиню глазами полными страдания и ничем не могущая помочь.

Может, и не понимая, но осязая, как последним разрывом блистательная Лёля Зарайская раздаривала себя. Жалея, пытаясь хоть на мгновение осчастливить всех нас — живущих и существующих — всех нас — несчастных.

Уже больше не ища любовь, о которой поют поэты.

Такую, ради которой она готова была создать и отдать все. Такую, которая не кончается.

Не высыхает, не предает, не растворяется меж пальцев.

Огромную, светлую, бездумную, беззаветную, безусловную. Любовь ко всему миру. Парадиз.

Когда Дебольский приблизился к пляжу, в обувь его набилась горькая ломкая галька. И ноги его завязали в ее горячих обжигающих россыпях. Солнце село, оставив на берегу весь свой жар. И душный воздух спирал легкие, не давал дышать. Шум волн мешал слушать, и последние шаги уже давались с трудом. Муть стояла перед глазами, свистела в висках кровь, и тяжелое надрывное дыхание хрипом отдавалось в ушах.

У старой рыбацкой хижины не было двери — нечего было открывать. Деревянные стены ее высушились солнцем. Дебольский переступил через порог.

Босые ступни с трепетно-беззащитными пальцами замерли над полом, не доставая до него, и длинная юбка складками ласкала узкие икры ее ног. Нервные пальцы расслабились, успокоилось вечное неспокойное движение, перебор. Остановилось раскачивание колена, играющего туфлей.

Руки обвисли, скрытые сенью волос, рассыпавшихся по спине, спутавшейся со шнуром, привязанным к дощатому потолку

Крепости которого как раз хватило, чтобы выдержать легкое ломкое, одинокое тело Лёлечки Зарайской.

Дебольский шагнул назад. В жар сумеречного крымского заката, оступаясь на разогретой гальке. Лицо его окатил сухой горячий ветер.

И по щекам потекли соленые, как море, с нестерпимой горечью за прожитую жизнь похмельные слезы.

— Люби меня, ветер, — несся звонкий девичий голос. Люби меня, море, люби меня, солнце. Я люблю-ю-ю-ю… — раскинула она руки, юбку подхватило порывом ветра, дернуло в сторону. Будто и сама ее тонкая худенькая фигурка готова была оторваться от скалы — улететь в колкие перистые облака. — Ве-те-ер! — звенело в скалах, и тревожный шепот сосен вторил ей, шепча: ветер-ветер… я тебя люблю…

— Ве-те-ер, люби меня-я! — раскинула она ладони. Тонкие, девичьи, почти прозрачные. И солнце веснушками вызолотило трепетную кожу цвета разбавленного водой молока, светлого, легкого, пахнущего солнцем, морем, хвоей… и любовью.

— Прощай, ве-те-ер… — кричала Лёля. — Пока-а…

— По… а-а-а… — разносилось над морем. — Прощай!

И короткое белесое платье билось о колени, трепетало, рвалось за ними: пока, пока!

— Про-о…щай…