Парадиз
Шрифт:
А Дебольскому почему-то захотелось сказать, что от них все равно ничего не зависит. Потому что есть какое-то ощущение, что Зарайская и без них не ошибется.
Что она всегда права.
До обеда тренерский отдел соображал, куда бы пристроить неожиданную единицу.
Смешливые девочки из кадрового помочь в принципе были не против, только, жеманно хихикая, выуживали во всех отношениях любопытные подробности. Очень сочувствовали Климчуку, который, настраивая им оборудование, частенько забегал пофлиртовать
Но оба уперлись в Изабеллу Владимировну. Немолодая начальница кадрового — полная женщина с ногами-тумбами, в сизом пуловере, поверх которого лежали бусы крупного камня, — сказала категорическое нет. Она в одиночку подняла троих детей, обобрав и выбросив за дверь попивающего мужа. Работала как вол, по головам пролезла на руководящую должность. И с годами воспитала в себе лютую нечеловеческую непреклонность.
Так что если Изабелла Владимировна говорила: нет, — это значило «нет» и никак иначе.
Все решилось по-другому.
— Я помогу ее взять, — сказала Зарайская, сидя на обеде напротив него.
Откуда она успела услышать эту историю, Дебольский не знал. Но, скорее всего, разболтала Жанночка.
Впрочем, в отличие от всех остальных, Зарайская ничего не спрашивала. Ее, казалось, вообще не интересовала чужая история. Она только безмятежно улыбалась, и уголок ее тонких губ подрагивал в неясной гримасе. Глаза Зарайской смотрели куда-то поверх его головы.
Перед ней стояла большая кружка кофе с пышной шапочкой пены. И пирожное.
Острое колено, видневшееся над столешницей, то приподнималось, то опускалось, когда она играла, раскачивая полуснятую туфлю.
Грудь и плечи облегал дымчато-бледный пуловер. Такой тонкий, что можно было, надолго остановившись взглядом, рассмотреть абрис выступающих ребер и едва уловимый, почти несуществующий подъем груди.
— Куда? — спросил Дебольский и придвинул к себе тарелку. Сегодня он не брал ни мяса, ни супа. Только приторное, залитое шоколадом и противоестественного желтого цвета сиропом, пирожное.
Он поставил плашмя десертную вилку и с оттяжкой провел вниз. Во рту выступила слюна. И ему почему-то остро захотелось секса.
— К нам, — равнодушно ответила Зарайская. Есть она не спешила. Сидела, откинувшись на стуле, поигрывала тем же красным шнурком и туфлей. — Ко мне.
Мысль была несколько абсурдная, и Дебольский, не успев поднести вилку ко рту, рассмеялся. Помощник тренера — это звучало сильно.
— Сигизмундыч будет в восторге, — иронично заметил он и взял пирожное в рот. Оно оказалось приторно, сладко, кисло и горько.
— А я не у него буду спрашивать, — отчеканила Зарайская. Плечи ее расправились — болезненно остро выступили ключицы. Шнурок раскрутился и замер. — Я все равно отобью фирме ее зарплату. Это несложно.
— Что бессмысленно? — не понял Дебольский.
Она повела плечами:
— Все. — Шнурок сделал тугой виток вокруг пальцев. — Это всем безразлично.
— Ну знаешь, — он снова взялся за пирожное. Пожалуй, что-то в этом было. Сладко, много сахара — быстрые углеводы. Кровь жарко побежала по венам. — Если жена уйдет — Лешка очень даже заметит.
Зарайская хмыкнула:
— А она не уйдет.
— Почему?
Она усмехнулась, чуть вытянув вперед тонкие губы в иронической гримасе. И непонятно пояснила:
— Не уйдет. — Взялась за кружку. Остро ломкие пальцы сжались на ручке. — Никогда не уйдет, Саша, — уголок губ поджался. Глаза цвета воды заискрили. Вспомнилось, как когда-то давно он видел, как под волной ходила рыба, и чешуя блестела под солнечными лучами.
— Это все, — Зарайская наклонилась к столу, и над ним тихим шлейфом расплылся легкий аромат горько-сладких духов, — напрасно.
— Почему? — спросил он на автомате. Ни о чем не думая.
И снова она легко откинулась на спинку, вся фигура ее почти расслабилась: насколько это можно было представить у Зарайской.
Дебольский вдруг отчетливо понял, что ни разу не видел ее не напряженной. И звон натянутой Зарайской будто наполнял собой все вокруг.
Прошедший сзади мужчина — Александр смутно его помнил: откуда-то с первого этажа, кажется, баер, — повернул голову, глядя на ее длинные белые волосы. И почти наверняка он среагировал на этот звон.
— Почему? — переспросил он.
— Потому что она уже смирилась, — глядя в глаза ответила Зарайская.
— И что ей остается?
— Ничего, — пальцы легкими касаниями собрали с затылка волосы, перекинули на плечо. Зарайская протянула руку, и на сгибе локтя выступили синеватые венки. Взяла кружку — сделала глоток. — И она это знает.
Меж губ ее — в самой сердцевине, в ложбинке — осталась капля чистой белой пены.
И Дебольский не сразу понял, что она сказала.
А Зарайская снова оперлась локтями на стол, наклонившись к нему:
— Думаешь, она правда не знала? — испытующе заглянула в лицо.
— Нет, — поспешил он с ответом, — она позавчера пришла и…
Но Зарайская не стала это слушать. Подробности — чужие подробности чужих жизней. И покачала головой:
— Она все знала. Просто не хотела знать.
— Ты думаешь? — неуверенно протянул он, задумавшись.
— Саша, — посмотрела она в глаза, — этого невозможно не чувствовать. — И тут же, будто потеряв интерес к разговору, снова откинулась на стуле. Взяла до того нетронутую вилку: — Она знает, что он не бросит вторую. Человек никогда не откажется от того, чего хочет. Пока может. — Медленно, с оттяжкой — так же, как и он минуту назад, — отрезала кусочек приторно-сладкого пирожного. Положила на язык. И рассосала, стиснув губы.