Парадиз
Шрифт:
Сашка следом.
Она стояла в центре коридора: справа еще дверь, а слева уже лестничный пролет — прячущийся в нишевом полумраке пожарный выход.
Сашка оперся плечом о стену рядом с девушкой.
— А тут даже мальчиков нет, — хмыкнула она и искривила тонкие, подвижные губы.
— Это как?
Она снова сделала шаг, так незаметно, что он и сам не понял, как следом подвинулся к углу.
— Да тут же русских всего пятеро, — она поджала подбородок, будто объясняла ему какие-то элементарные, всем понятные
— …and the room service is much better than I expected[1].
Сашка вздрогнул и прижался к стене, освобождая дорогу. Со стороны лифта шли двое парней, смеясь и громко переговариваясь по-английски. И молодые люди, будто оба почувствовали неудобство, — подались к стене. Они отличались от иностранцев, те вели себя иначе: очень раскованно, громко, разговорчиво. Русские чувствовали себя неловко.
Один из парней, в футболке поло, смеялся, оживленно жестикулировал:
— Yeah, but let's see about the onboard entertainment programme…[2]
Оба не обратили на разговаривающих в коридоре никакого внимания, прошли мимо так, будто и не заметили. Но Сашка с девчонкой из персонала разом замолчали, выжидая. Проводили парней глазами, пока те не скрылись в противоположных номерах.
А как только за ними захлопнулись двери, встретились глазами. И, молчаливо сговорившись, вжались в темный угол за лестницей.
Девчонка бросила диск на пол, и тот, мягко скакнув по ковролину, закрутился волчком и осел на месте.
А Сашка уже вдавливал ее в стену.
Лестницы тут были большие, широкие. И в темном углу их никто не видел.
Губы у девчонки оказались жесткие и на вкус отдавали мятной жвачкой. Так же, как майка, которую он торопливо задирал, дотягиваясь до завязок спортивных штанов. А еще она остро пахла кораблем: тем особенным, необъяснимым запахом, который пропитывал такие помещения раз и навсегда.
Он жадно залез под майку, нащупывая грудь, стискивая в пальцах такой приятно маленький сосок на плотной, торчащей кверху груди. Другой рукой шаря у нее между ног, елозя пальцами во влажном и горячем, проталкиваясь внутрь.
Сашку возбуждало все. И то, что у нее такие узкие бедра, и то, что смешливое лицо. Что под майкой нет лифчика, а за их спинами открытый коридор. И по нему в любой момент может кто-то пройти и застукать их.
Он поспешно дернул вниз резинку, спуская штаны. И то, что их могли поймать с голым задом, возбуждало сильнее всего.
Девчонку, наверное, тоже, потому что она жадно сипела и все поглядывала через его плечо: не то в страхе, не то в надежде, что кто-нибудь пройдет. И пальцами сжимала его член, притираясь животом и костлявыми бедрами.
Сашка вставил и заходил ходуном, ерзая
На все про все ушло всего-то десять минут. К слову, никто так и не прошел. Зато кончил Сашка как любил — внутрь — очень глубоко.
Он в последний раз судорожно выдохнул и отлепился от девчонки. Попутно натягивая штаны и глядя в темные дали бесконечного коридора: вправо-влево.
— Ладно, пока, — уже подхватила она с пола брошенный диск. И побежала в сторону технических помещений.
— Пока! — махнул рукой Сашка.
Глянул ей вслед: она уже успела преодолеть почти половину бесконечного коридора. И тихо открыл дверь в свою каюту.
Вздрогнул и замер в дверях.
— Ты где был? — растерянно спросила Наташка, так и не переодевшаяся, растрепанная и встревоженная. Лицо ее было напряжено, и глаза расширены.
Сашка только тут заметил, что выходил босиком. Легко, почти не задумываясь, сбросил мгновенное оцепенение и беспечно, как о незначительном, пожал плечами:
— Да, — пренебрежительно махнул он рукой, — девчонка, помнишь, с утра привязалась — пару фильмов для них записал.
— Это светленькая такая? — растерянно и беспокойно спросила жена. А он только хмыкнул:
— Да что я их, запоминаю, что ли? Я и не приглядывался.
Отпихнув с дороги брошенный с утра пакет, щелкнул выключателем, гася свет. И, подминая под себя жену, заставляя ее тоже лечь, растянулся на кровати. Привычно повернул к себе спиной и уткнулся в сладко пахнущую макушку. Пальцами ощущая теплое со сна Наташкино тело, знакомые очертания завязок купальника.
Стало как-то очень легко и хорошо, он почувствовал, что засыпает, и его жена лучше всех. Самая красивая, самая нежная, самая любимая. Лучше никого не могло быть.
— Я тебя очень люблю, — прошептал он ей в самое ухо, задыхаясь от нежности. — Люблю-люблю.
И заснул.
Ведь это же не было изменой. Он жене не изменял никогда. Если только мысленно. Это просто мелочь, эпизод — так получилось.
Пока они встречались — еще там, в Питере, — он тоже целовался в клубах с другими девчонками. И это тоже была не измена.
Ведь Наташку он любил.
— У тебя было много женщин? — тихий голос Зарайской вдруг отдал какой-то бархатистой хрипотцой. И Дебольскому показалось, что в пустынном полумраке коридора в ответ на него прошла легкая зыбь.
И отдалась светло-зеленой рябью на ее платье: Зарайская переступила ногами, выдвинула одно колено, убрала назад другое.
Внизу раздался смех, громко хлопнула входная дверь, а это значило, что вращающиеся ворота уже отключила охрана. В большом холле с громким щелчком погас свет, и здесь — на втором этаже — стало сумрачнее. Офис опустел.