Пан (пер. Химона)

Гамсун Кнут

— Два бурава! — говорю я кузнецу. И кузнецъ выковываетъ два бурава… Ева приставлена къ длу и должна съ одной изъ лошадей господина Мака здить взадъ и впередъ между мельницей и амбаромъ. Она должна исполнять мужскую работу — перевозить мшки съ зерномъ и мукой. Я встрчаю ее, она удивительно хороша съ ея свжимъ лицомъ. Боже мой, какъ нжно пылаетъ ея улыбка! Я встрчалъ ее каждый вечеръ.

— У тебя такой видъ; какъ-будто у тебя нтъ никакихъ заботъ, Ева, моя возлюбленная!

— Ты называешь меня своей возлюбленной! Я совершенно необразованная женщина, но я буду теб врна. Я буду теб врна даже и въ томъ случа, если бы мн пришлось изъ-за этого умереть. Господинъ Макъ съ каждымъ днемъ становится все строже и строже, но я не думаю объ этомъ; онъ приходитъ въ бшенство, но я ему ничего не отвчаю. Онъ схватилъ меня за руку и

весь потемнлъ отъ злости, у меня же лишь одна забота.

— Какая же это забота?

— Господинъ Макъ угрожаетъ теб. Онъ говоритъ мн:- Ага, это лейтенантъ заслъ у тебя въ голов! — Я отвчаю:- Да, я принадлежу ему. — Тогда онъ сказалъ:- Ну, подожди, его-то я выживу. — Это онъ вчера сказалъ.

— Это ничего не значитъ, пусть его себ угрожаетъ… Ева, можно мн посмотрть, что твои ноги такія же маленькія? Закрой глаза и дай мн посмотрть!

И она падаетъ мн на шею съ закрытыми глазами. Дрожь пронизываетъ ее.

XXX

Я сижу на вершин горы и буравлю. Меня окружаетъ кристально-прозрачный осенній воздухъ, удары по моему бураву раздаются равномрно и въ тактъ. Эзопъ смотритъ на меня удивленными глазами. Чувство довольства пронизываетъ порою мою грудь; никто не знаетъ, что я здсь, на этой пустынной скал.

Перелетныя птицы улетли; счастливаго пути и радостнаго возвращенія. Одни синицы, да зяблики, да кое-гд горные воробьи остались жить на пустынныхъ, каменистыхъ обрывахъ и въ кустахъ: пип-пипъ… Все такъ стройно измнилось, карликовая береза — какъ кровь на сромъ камн. Здсь колокольчикъ, тамъ кулена поднимается изъ вереска, качается и тихо напваетъ псенку: слушай! Но надъ всмъ паритъ цапля съ вытянутой шеей, она направляетъ свой путь въ горы.

И наступаетъ вечеръ; я прячу свой буравъ и долото подъ камень и отдаюсь покою. Все дремлетъ, мсяцъ поднимается на свер, горы бросаютъ гигантскія тни. Полнолуніе, оно похоже на пылающій островъ, оно похоже на круглую загадку изъ латуни, вокругъ которой я хожу и которой я дивлюсь. Эзопъ поднимается, онъ неспокоенъ:

Чего теб, Эзопъ? Что касается меня, то я усталъ отъ своего горя, я хочу забыть о немъ, утишитъ его. Я приказываю теб лежать спокойно, Эзопъ, я не хочу, чтобъ меня безпокоили. Ева спрашиваетъ: — думаешь ты иногда обо мн? — Я отвчаю:- Всегда о теб. — Ева опять спрашиваетъ:- А доставляетъ теб радость думать обо мн? — Я отвчаю:- Прежде всего радость, никогда ничего другого, кром радости. — Тогда говоритъ Ева:- Твои волосы посдли. — И я отвчаю:- Да, они начинаютъ сдть. — Но Ева спрашиваетъ:- Они сдютъ оттого, что ты о чемъ-то все думаешь? — На это я ей говорю:- Можетъ быть. — Наконецъ, Ева говоритъ:- Значитъ ты не обо мн одной думаешь.

Эзопъ, лежи смирно, я лучше разскажу теб что-нибудь другое… Но Эзопъ стоитъ и нюхаетъ по направленію къ долин, онъ визжитъ и дергаетъ меня за платье. Когда я, наконецъ, встаю и иду за нимъ, онъ бросается впередъ со всхъ ногъ. На неб, надъ лсомъ, поднимается зарево, я иду скорй; тамъ громадный костеръ представляется моимъ глазамъ. Я останавливаюсь и пристально смотрю внизъ, длаю нсколько шаговъ и опять смотрю — моя хижина объята пламенемъ.

XXXI

Пожаръ былъ дломъ рукъ господина Мака, я понялъ это съ перваго же мгновенья; я потерялъ звриныя шкуры, птичьи перья, я потерялъ чернаго орла; все сгорло. И что же? Я пролежалъ дв ночи подъ открытымъ небомъ, я не пошелъ въ Сирилундъ проситъ убжища. Наконецъ я нанялъ заброшенную рыбачью хижину въ гавани и забилъ щели сухимъ мхомъ. Я спалъ на подстилк изъ краснаго горнаго вереска. У меня опять былъ пріютъ. Эдварда прислала посыльнаго и велла мн передать, что она слышала о моемъ несчастіи и что она предлагаетъ мн отъ имени отца комнату въ Сирилунд. Эдварда тронута! Эдварда великодушна! Я не далъ отвта. Слава Богу, у меня былъ теперь пріютъ, и мн доставляло гордую радость не отвчать на предложеніе Эдварды. Я встртилъ ее и барона на дорог, они шли рука-объ-руку. Я посмотрлъ имъ обоимъ въ лицо и поклонился мимоходомъ. Она остановилась и спросила: — Вы не хотите у насъ жить, господинъ лейтенантъ? — У меня уже готова новая квартира, — отвчалъ я и тоже остановился. Она посмотрла на меня; ея грудь поднималась и опускалась. — У насъ не случилось бы съ вами никакого несчастія, — сказала она. Въ моемъ сердц шевельнулось

что-то въ род благодарности. Баронъ пошелъ медленно дальше. — Вы, можетъ-быть, не хотите теперь меня совсмъ видть? — спрашиваетъ она. — Благодарю васъ, фрёкэнъ Эдварда, что вы предложили мн пріютъ, когда сгорла моя хижина, — сказалъ я. — Это было тмъ боле благородно, что едва ли длали это съ согласія вашего отца. — И я благодарилъ ее, снявъ фуражку, за ея предложеніе. — Бога ради, неужели вы совсмъ не хотите больше меня видть? — сказала она вдругъ.

— Баронъ зоветъ, — сказалъ я и снова низко снялъ фуражку.

И я пошелъ въ горы къ своей мин. Ничто, ничто не должно было лишить меня самообладанія. Я встртилъ Еву. — Вотъ видишь! — крикнулъ я ей — господинъ Макъ не можетъ меня выжить отсюда. Онъ сжегъ мою хижину, а у меня другая… — Въ рукахъ у нея была щетка и ведро съ дегтемъ.

— Ну, что, Ева?

— Господинъ приказалъ поставить лодку въ пристани подъ скалой и просмолить ее.

Онъ слдилъ за каждымъ ея шагомъ, она должна была повиноваться. Но почему именно въ этомъ мст, почему не въ гавани?

— Господинъ Макъ такъ приказалъ…

— Ева, Ева, милая, изъ тебя длаютъ рабыню, и ты не жалуешься. Вонъ смотри, ты опять улыбаешься, и улыбка твоя блещетъ жизнью, хоть ты и раба.

Когда я пришелъ къ своей мин, меня поразила неожиданность. Я увидлъ, что здсь были люди. Я началъ разсматривать слды на волнахъ и узналъ отпечатокъ длинныхъ, острыхъ сапогъ господина Мака. «Что это онъ здсь шныряетъ?» подумалъ я и оглядлся кругомъ. Никого не видно. Никакого подозрнія не зародилось во мн.

И я слъ и началъ стучать по своему бураву, не предчувствуя, какое безуміе я совершалъ.

XXXII

Пришелъ почтовый пароходъ, онъ привезъ мн мой мундиръ, онъ долженъ былъ увезти съ собой барона со всми его ящиками съ раковинами и водорослями. Теперь онъ нагружался въ гавани бочками съ сельдями и ворванью; вечеромъ онъ долженъ былъ отойти.

Я беру винтовку и заряжаю оба ствола большимъ количествомъ пороху. Сдлавъ это, я кивнулъ самому себ головой. Я иду въ горы и наполняю порохомъ также свою мину; я опять киваю. Ну, теперь все готово. Я ложусь и жду. Я ждалъ цлые часы. Я все время слышалъ, какъ пароходъ звенлъ цпями у пристани. Начало смеркаться. На конецъ раздался свистъ, грузъ принятъ, пароходъ отходитъ. Теперь мн осталось ждать нсколько минутъ. Мсяцъ еще не вышелъ, и я пристально смотрлъ какъ безумный въ этотъ сумрачный вечеръ. Когда изъ-за острова показался кончикъ бугшприта, я зажегъ фитиль и быстро отошелъ назадъ. Проходитъ минута. Вдругъ раздается трескъ, снопъ каменныхъ осколковъ взлетаетъ въ воздухъ, гора вздрагиваетъ, и скала съ грохотомъ катится въ пропасть. Кругомъ въ горахъ катится эхо. Я беру ружье и стрляю изъ одного ствола, мн отвчаетъ многократное эхо. Мгновенье спустя, я разряжаю второе дуло; воздухъ дрогнулъ отъ моего привтствія, а эхо отнесло этотъ звукъ далеко въ широкій міръ. Казалось, горы сговорились крикнуть вслдъ уходящему кораблю. Проходитъ короткое мгновенье, въ воздух опять все тихо, эхо замолкло въ горахъ, и земля опять лежитъ безмолвно. Корабль исчезаетъ въ сумеркахъ. Я еще дрожу отъ страннаго напряженія, я беру свои бурава и ружье подъ мышку и спускаюсь съ горы; колни у меня ослабли. Я взялъ кратчайшій путъ, не сводя глазъ съ дымящагося слда, оставленнаго обваломъ. Эзопъ все время идетъ, тряся головой, и чихаетъ отъ запаха гари. Когда я спустился внизъ, къ лодочной пристани, меня ждало зрлище, перевернувшее мн всю душу: лежала лодка, раздробленная скатившимся обломкомъ скалы, а Ева… Ева лежала рядомъ, раздавленная, разорванная, бокъ и животъ были до неузнаваемости истерзаны. Ева лежала убитая на мст.

XXXIII

Что же мн еще писать?

Въ продолженіе нсколькихъ дней я не разряжалъ ружья; мн нечего было сть, и я ничего не лъ; я сидлъ въ своемъ сара.

Еву отнесли въ церковь въ лодк господина Мака, окрашенной въ блый цвтъ. Я шелъ берегомъ и пришелъ къ ея могил… Ева умерла. Помнишь ли ты ея маленькую двичью головку съ волосами, какъ у монашенки? Она приходила сюда такъ тихо, складывала свою ношу и улыбалась. И видла ты, какъ жизнь кипла въ этой улыбк?

Лежи смирно, Эзопъ. Мн припоминается одно странное сказаніе. Это было четыре человческихъ возраста тому назадъ, во времена Изелины, когда священникомъ былъ Штамеръ.