Пан (пер. Химона)
Шрифт:
Эзопъ поднимаетъ голову и прислушивается, онъ слышитъ шаги. Является Ева.
— Сегодня вечеромъ я безконечно печаленъ и задумчивъ, — говорю я.
И отъ состраданія она ничего не отвчаетъ.
— Я люблю три вещи, — говорю я тогда. — Я люблю тогъ любовный сонъ, который я разъ видлъ, люблю тебя и вотъ этотъ кусокъ земли.
— А что ты больше всего любишь?
— Сонъ.
Опять стало все тихо. Эзопъ знаетъ Еву, онъ наклоняетъ голову и смотритъ на нее. Я говорю шопотомъ:
— Я видлъ сегодня на дорог двушку: она шла водъ руку со своимъ возлюбленнымъ. Двушка глазами указала на
— Надъ чмъ же она смялась?
— Этого я не знаю, вроятно, она смялась надо мной.
— Ты ее зналъ?
— Да, я ей поклонился.
— А она тебя не знаетъ?
— Нтъ… Но зачмъ ты сидишь и выспрашиваешь меня? Это скверно съ твоей стороны. Ты не заставишь меня назвать ея имя.
Пауза.
Я опять бормочу:
— Надъ чмъ она смялась? Она кокетка, но, все-таки надъ чмъ же она смялась? Боже мой, что же я такое ей сдлалъ?
Ева отвчаетъ:
— Это было не хорошо съ ея стороны смяться надъ тобой.
— Нтъ, это не было скверно! — кричу я. — Ты не должна меня ругать; она была права, что смялась надо мной. Замолчи, чортъ возьми, и оставь меня въ поко, слышишь?
И Ева испуганная оставляетъ меня въ поко. Я смотрю на нее и въ ту же минуту раскаиваюсь въ своихъ жестокихъ словахъ; я падаю передъ ней на колни и ломаю руки.
— Иди домой, Ева! Ты та, кого я люблю больше всего; какъ могъ я любитъ сонъ? Это была только шутка; это тебя я люблю. Но ступай теперь домой; завтра я приду къ теб; думай о томъ, что я твой! Не забывай это! Покойной ночи!
И Ева идетъ домой.
Третья желзная ночь. Это ночь крайняго напряженія. Хоть бы легкій морозъ! Вмсто мороза неподвижная теплота. Посл дневного солнца ночь похожа была на тепловатое болото. Я развелъ костеръ…
— Ева, иногда можно найти наслажденіе въ томъ, что тебя таскаютъ за волосы. Такъ извращенъ, можетъ-быть, духъ человческій. Тебя будутъ таскать за волосы внизъ въ долину и потомъ опять на гору, и если кто-нибудь спроситъ, что здсь происходить, человкъ въ состояніи отвтить въ восторг:
— Меня таскаютъ за волосы!
И если спросятъ:
— Не помочь ли теб, не освободить ли? — Отвтишь:
— Нтъ
А если спросятъ:
— Но какъ же ты это выносишь?
— Да, я это выношу, потому что я люблю руку, которая меня таскаетъ!..
— Знаешь ли ты, Ева, что значитъ надяться?
— Да, кажется.
— Видишь ли, Ева, надежда это — что-то чудесное, да, что-то совершенно особенное. Такъ, напримръ, можно итти въ одно прекрасное утро по дорог и надяться встртить человка, котораго любишь. И что же, встрчаешь этого человка? Нтъ. Почему нтъ? Потому, что этотъ человкъ въ это утро занятъ гд-нибудь въ другомъ мст… Въ горахъ я познакомился съ однимъ старымъ лопаремъ. Тогда ему было 58 л., онъ уже больше ничего не видлъ, а теперь ему за семьдесятъ, но ему кажется, что время отъ времени онъ лучше видитъ; дло идетъ на улучшеніе, думаетъ онъ; если ничто не помшаетъ, онъ будетъ въ состояніи черезъ нсколько лтъ увидть солнце. Волосы у него еще совсмъ черные, но глаза его были совершенно блые. Когда мы сидли въ его землянк и курили, онъ разсказываетъ мн обо всемъ, что видлъ, когда не былъ еще слпымъ.
Онъ былъ крпкій и здоровый,
Когда я вышелъ, онъ проводилъ меня и началъ показывать мн въ различныхъ направленіяхъ:
— Тамъ вотъ югъ, а тамъ сверъ; сперва ты пойдешь въ этомъ направленіи, а когда спустишься немного съ горы, пойдешь по тому направленію.
— Совершенно врно, — отвчалъ я.
Тогда лопарь разсмялся и сказалъ.
— Видишь ли, четырнадцать — пятнадцать лтъ тому назадъ я этого не зналъ, значитъ я вижу теперь лучше, чмъ тогда; дло идетъ на улучшеніе. — Потомъ онъ нагнулся и снова вползъ въ свою землянку, въ свою вчную землянку, и свою земную обитель.
И онъ снова услся у огня, полный надежды, что черезъ нсколько лтъ онъ снова увидитъ свтъ солнца…
— Ева! какая странная вещь — надежда. Такъ, напримръ, я надюсь забыть того человка, котораго я не встртилъ сегодня на дорог.
— Ты говоришь такъ странно.
— Сегодня третья Желзная ночь. Я общаю теб, Ева, завтра быть совсмъ другимъ человкомъ. Оставь меня теперь одного, завтра ты меня не узнаешь; когда я приду, я буду смяться и цловать тебя, мое дорогое дитя. Подумай, мн осталась только эта ночь; а тамъ я буду совсмъ другимъ человкомъ; черезъ нсколько часовъ я буду другимъ. Покойной ночи, Ева.
— Покойной ночи.
Я располагаюсь ближе къ своему костру и разглядываю пламя. Еловая шишка падаетъ съ втки то тутъ, то тамъ падаютъ сухія втки. Глубокая ночь.
Я закрываю глаза.
Черезъ часъ мои чувства начинаютъ колебаться опредленнымъ ритмомъ. Я образую одно созвучіе съ великой тишиной, одно созвучіе; я смотрю на полумсяцъ; онъ стоить на неб, подобно блой чешу. Я чувствую что-то въ род любви къ нему, я чувствую, что красню.
«Это — онъ, мсяцъ, говорю я тихо и страстно, это — мсяцъ!» И сердце мое бьется ему навстрчу тихими ударами. Это продолжается нсколько минутъ. Слабое дуновеніе, какой-то странный втеръ дуетъ на меня, странный потокъ воздуха.
Что это такое? Я оборачиваюсь, но никого не вижу. Втеръ зоветъ меня, и моя душа доврчиво склоняется на этотъ зовъ. Я чувствую, что потерялъ равновсіе, я прижатъ къ чьей-то невидимой груди, мои глаза становятся влажными, я дрожу, — Богъ стоитъ поблизости и смотритъ на меня.
Это продолжается нсколько минутъ. Я поворачиваю голову, странное движеніе воздуха исчезаетъ, и мн кажется, какъ-будто я вижу духа, повернувшагося ко мн спиной и безшумно шагающаго черезъ лсъ…
Я борюсь нкоторое время съ тяжелымъ оцпенніемъ, я совсмъ изнемогъ отъ этихъ ощущеній, я смертельно усталъ и я засыпаю.
Когда я проснулся, ночь была на исход. Ахъ, я долго бродилъ въ мрачномъ настроеніи, весь въ лихорадк, все ожидая, что вотъ, меня поразитъ какая-нибудь болзнь. Все кружилось передо мною, я на все смотрлъ воспаленными глазами! Глубокая грусть овладла мной.
Теперь все это прошло.
XXVII
Осень. Лто прошло, оно исчезло такъ же быстро, какъ и пришло; ахъ, какъ быстро оно прошло.
Наступили холодные дни; я охочусь, ловлю рыбу и пою псни въ лсу. Бываютъ дни съ густымъ туманомъ; онъ несется съ моря и все покрываетъ мракомъ. Въ одинъ изъ такихъ дней случилось нчто.