Пан (пер. Химона)
Шрифт:
И я поблагодарилъ.
Эдварда посмотрла мн прямо въ лицо и сказала:
— Я должна поблагодарить г-на лейтенанта за его собаку.
Она сжала губы; губы у нея были совсмъ блыя.
Она опять назвала меня господиномъ лейтенантомъ.
— Когда отходитъ пароходъ?
— Черезъ полчаса.
Я ничего не сказалъ.
Эдварда въ возбужденіи оборачивалась то сюда, то туда.
— Докторъ, не пойти ли намъ домой? — спросила она. — Я сдлала свою обязанность. — Вы исполнили вашу обязанность, — сказалъ докторъ.
Она разсмялась, смущенная его постоянными поправками.
— Ну да, разв я не такъ сказала?
— Нтъ, — отвчалъ онъ коротко.
Маленькій человкъ былъ холоденъ и непоколебимъ. Онъ составилъ себ планъ я дйствовалъ сообразно съ нимъ, не уклоняясь. А если онъ все-таки проигрывалъ? Въ такомъ случа, онъ не показывалъ и виду, его лицо никогда не искажалось.
Наступили сумерки.
— Ну прощайте, — сказалъ я, — и спасибо за каждый день.
Эдварда молча посмотрла на меня. Потомъ она отвернула голову и, продолжая стоять, смотрла по направленію къ кораблю.
Я вошелъ въ лодку.
Эдварда продолжала стоять на пристани. Когда я былъ на пароход, докторъ крикнулъ мн:- прощайте! Я посмотрлъ на берегъ; въ эту самую минуту Эдварда отвернулась и пошла съ набережной домой такъ торопливо, что докторъ остался далеко позади. Это послднее, что я видлъ.
Волна грусти пробжала у меня по сердцу…
Пароходъ началъ двигаться; я посмотрлъ на вывску господина Мака: Продажа соли и пустыхъ бочекъ; но скоро и она исчезла. Показались мсяцъ и звзды, кругомъ поднялись горы, я я видлъ безконечные лса. Тамъ стоитъ мельница, а тамъ, тамъ лежала моя хижина, которая сгорла; высокій, срый камень одиноко стоитъ на пожарищ. Изелина, Ева…
Полярная дочь разстилалась надъ горами и долинами.
XXXVIII
Я писалъ все это, чтобы скоротать время. Меня занимало вспомнитъ это лто, проведенное на свер. Тогда я не разъ считалъ часы, но часы летли. Все измнилось, дни не хотятъ больше проходить.
У меня бываютъ иногда веселыя минуты, но время — время стало, и я не могу понятъ, какъ можетъ оно стоять такъ неподвижно. Я теперь отставной военный и свободенъ, какъ принцъ. Все обстоитъ благополучно, я встрчаюсь съ людьми, зжу въ экипажахъ. Порой я закрываю одинъ глазъ и пишу указательнымъ пальцемъ на неб; я щекочу мсяцъ подъ подбородкомъ, и мн кажется, что онъ смется, смется во всю глотку, глупо радуясь тому, что его щекочатъ подъ подбородкомъ. Все улыбается. Я щелкаю пробкой и созываю веселыхъ людей. Что же касается Эдварды, то я не думаю о ней. Почему было мн не забыть ее совсмъ за этотъ долгій срокъ. Есть же честь у меня. А если кто меня спроситъ, есть ли у меня заботы, я прямо отвчу: нтъ, у меня нтъ никакихъ заботъ…
Кора лежитъ и смотритъ на меня, часы тикаютъ на камин, въ открытыя окна доносится шумъ города. Стучатъ въ дверь, и почтальонъ подаетъ мн письмо. На письм корона. Я знаю, отъ кого оно; я тотчасъ же догадываюсь, или, можетъ быть, все это приснилось мн въ безсонную ночь. Но въ письм ни слова; въ немъ лежатъ только два зеленыхъ птичьихъ пера.
Ледяной ужасъ охватываетъ меня, мн холодно. «Два зеленыхъ птичьихъ пера!» говорю я про себя. Ну, что же тутъ подлаешь!
Но отчего мн холодно?
Ну вотъ, изъ оконъ проклятый сквознякъ!
И я закрываю окна.
И я продолжаю думать. Вотъ лежатъ два птичьихъ пера; мн кажется они знакомы, они напоминаютъ мн маленькую шутку тамъ, на свер, одно маленькое впечатлніе среди многихъ другихъ впечатлній; пріятно увидть снова эти перья. И вдругъ мн кажется, что я вижу лицо и слышу голосъ; и голосъ говорить: вотъ, пожалуйста, господинъ лейтенантъ, возьмите ваши птичьи перья…
Ваши птичьи
Кара, лежи смирно, слышишь, я убью тебя, если ты только шевельнешься! Погода теплая, невыносимая жара; о чемъ я думалъ, когда я закрывалъ окна! Настежь окна, двери, сюда, веселые люди, входите…
И день проходитъ, но время стоитъ неподвижно.
Все это я написалъ ради моего удовольствія и забавлялся этимъ, насколько могъ. Никакое горе меня не тяготитъ, но мн хочется прочь отсюда; куда, я самъ не знаю, но далеко, куда-нибудь въ Африку, въ Индію, потому что я принадлежу лсамъ и одиночеству.
СМЕРТЬ ГЛАНА
(Записки 1861 года)
I
Семейству Глановъ придется длать еще много длинныхъ объявленій по поводу исчезнувшаго лейтенанта, Томаса Глана; онъ никогда больше не вернется, потому что онъ умеръ, и я даже знаю, какъ онъ умеръ.
По правд сказать, меня не удивляетъ, что его семья такъ упорно продолжаетъ свои розыски; такъ какъ Томасъ Гланъ во многихъ отношеніяхъ былъ необыкновенный, даже исключительный человкъ.
Я долженъ признать это, чтобы быть справедливымъ, и это, несмотря на то, что враждебное воспоминаніе о немъ вызываетъ во мн ненависть. Онъ былъ великолпенъ, полонъ молодости, въ немъ было что-то обольстительное. Когда онъ смотрлъ на кого-нибудь своимъ горячимъ взглядомъ звря, тогда чувствовалась его сила; даже я чувствовалъ это. Одна дама сказала про него: когда онъ на меня смотритъ, я смущаюсь; у меня такое чувство, какъ-будто онъ прикасается ко мн.
Но у Томаса Глана были свои недостатки, и я не намреваюсь ихъ скрывать, такъ какъ я его ненавижу. Повременамъ онъ могъ бытъ наивенъ, какъ ребенокъ, онъ былъ такимъ добродушнымъ, и, можетъ-быть, благодаря этому онъ и очаровывалъ женщинъ. Кто знаетъ? Онъ могъ болтать съ женщинами и смяться надъ ихъ глупостями, и этимъ онъ производилъ на нихъ впечатлніе. Онъ говорилъ про одного полнаго господина въ город, что у него такой видъ, какъ-будто онъ носитъ жиръ въ панталонахъ, и онъ самъ смялся этой шутк, а я на его мст постыдился бы. Потомъ однажды, когда мы жили вмст въ одномъ дом, онъ доказывалъ свою ребячливостъ: моя хозяйка вошла ко мн утромъ въ комнату и спросила, что я хочу къ завтраку; впопыхахъ я отвтилъ: «Яйцо и ломоть хлба». Томасъ Гланъ сидлъ какъ разъ у меня въ комнат въ это время. Онъ жилъ наверху надо мной, подъ самой крышей, и онъ началъ, совершенной какъ ребенокъ, смяться надъ этой незначительной оговоркой и радоваться. «Яйцо и ломоть хлба», — повторялъ онъ, не переставая, до тхъ поръ, пока я не посмотрлъ на него удивленно и не заставилъ его замолчатъ.
Можетъ-бытъ, впослдствіи я вспомню еще другія смшныя его стороны, тогда я ихъ запишу и не буду щадить его, потому что онъ все еще мой врагъ.
Почему я долженъ бытъ благороднымъ? Но я долженъ сознаться, что онъ болталъ глупости лишь тогда, когда онъ бывалъ навесел, а въ обоихъ вышеупомянутыхъ случаяхъ онъ былъ больше, чмъ навесел. Но разв пьянство не есть уже само по себ большой недостатокъ?
Когда я встртилъ его осенью 1859 года, ему было 32 года, мы были съ нимъ ровесники. У него была въ то время борода, и онъ носилъ шерстяныя охотничьи куртки. Он были чрезмрно вырзаны, и, кром того, онъ еще оставлялъ верхнюю пуговицу незастегнутой. Вначал его шея показалась мн удивительно красивой, но вскор посл этого онъ сдлалъ меня своимъ смертельнымъ врагомъ, и тогда я уже больше не находилъ, что его шея красиве моей, хотя я и не выставлялъ ее напоказъ.