Пан (пер. Химона)

Гамсун Кнут

Одна двушка сидла въ заключеніи въ башн, окруженной стнами. Она любила одного человка. Почему? Спроси у втра и звздъ, спроси бога жизни, ибо никто другой не можетъ знать. И онъ былъ ея другомъ и возлюбленнымъ. Но время шло, и въ одинъ прекрасный день онъ увидлъ другую, и его чувство измнилось.

Двушку онъ любилъ юношескою любовью. Онъ часто называлъ ее своимъ благословеніемъ и своей голубкой, у нея была горячая, трепещущая грудь. Онъ сказалъ:- Дай мн твое сердце. — И она сдлала это. Онъ сказалъ:- Могу ли попросить тебя о чемъ-нибудь, возлюбленная? — И, опьяненная

она отвчала:- да. Она все отдала ему, а онъ не благодарилъ ее.

Другую онъ любилъ, какъ рабъ, какъ безумецъ и какъ нищій. Почему? Спроси пыль на дорог и падающіе листья, спроси загадочнаго бога жизни, ибо никто другой не знаетъ про это. Она ничего ему не отдала, ничего, и тмъ не мене онъ благодарилъ ее.

Она сказала:- отдай мн твой покой и твой разумъ! — и онъ грустилъ, что она не спросила у него его жизнь.

А двушку посадили въ башню…

— Что ты длаешь, двушка, ты сидишь и улыбаешься?

— Я думаю о томъ, что было 10 лтъ тому назадъ. Тогда я встртила его.

— Ты все думаешь о немъ?

— Я все думаю о немъ. А время идетъ…

— Что ты длаешь, двушка? И почему ты сидишь и улыбаешься?

— Я вышиваю его имя на платк.

— Чье имя? Того, кто засадилъ тебя сюда?

— Да, того, кого я встртила 20 лтъ тому навалъ.

— Ты все думаешь о немъ?

— Я, какъ и прежде, думаю о немъ. А время идетъ…

— Что ты длаешь, узница?

— Я старю и не могу больше вышивать, я скребу известку со стны. Изъ извести я лплю кружку для него. Это мой маленькій подарокъ.

— О комъ ты говоришь?

— О моемъ возлюбленномъ, который заключилъ меня въ эту башню.

— Ты улыбаешься тому, что онъ заключилъ тебя сюда.

— Я думаю о томъ, что онъ скажетъ. «Хе-хе, скажетъ онъ, моя возлюбленная прислала мн эту кружку, она не забыла меня за эти 30 лтъ».

А время идетъ…

— Что, узница, ты сидишь, ничего не длаешь и все улыбаешься?

— Я старю, я старю, мои глаза ослпли, я могу только думать.

— О томъ, котораго ты встртила 40 лтъ тому назадъ?

— О томъ, кого я встртила, когда была молодая. Можетъ-бытъ тому и 40 лтъ.

— Но разв ты не знаешь, что онъ умеръ? Ты блднешь, старая, ты ничего не отвчаешь, губы поблли, ты не дышишь?

Вотъ видишь, какое странное сказаніе о двушк въ башн.

Подожди, Эзопъ, я что-то забылъ; она услышала однажды голосъ своего возлюбленнаго во двор и она покраснла. Ей тогда было 40 лтъ…

Я предаю твое тло погребенію, Ева, и я со смиреніемъ цлую песокъ на твоей могил. Полное алое воспоминаніе пронизываетъ меня, когда я думаю о теб; благословеніе снисходитъ на меня когда я думаю о твоей улыбк. Ты все, все отдала, и это не трудно было теб, потому что ты была родное, опьяненное дитя самой жизни. Но той другой, которая скупится даже на свои взгляды, принадлежатъ вс мои мысли. Почему? Спроси у 12 мсяцевъ и у кораблей на мор, спроси загадочнаго бога сердца.

XXXIV

Одинъ человкъ сказалъ мн:

— Вы больше не стрляете? Эзопъ бгаетъ на свобод по лсу, онъ гоняетъ зайца.

Я сказалъ:

— Ступайте

и застрлите его за меня.

Прошло нсколько дней. Меня отыскалъ господинъ Макъ; глаза у него ввалились, лицо было срое.

Я подумалъ:

— Могу ли я дйствительно видть людей насквозь или нтъ? Я самъ не знаю.

Господинъ Макъ говорилъ о катастроф, объ обвал.

— Это несчастіе, грустная случайность. Я тутъ ни при чемъ.

Я сказалъ:

— Если былъ такой человкъ, который во что бы то ни стало хотлъ раздлить меня съ Евой, то онъ достигъ этого. Да будетъ онъ проклятъ!

Господинъ Макъ покосился на меня недоврчиво. Онъ пробормоталъ что-то о погребеніи, для котораго ничего не пожалли. Я удивился его изворотливости. Онъ не хотлъ вознагражденія за разбитую обваломъ лодку.

— Такъ въ самомъ дл, - сказалъ я, — вы не хотите вознагражденія за лодку, за ведро со смолой и щетку?..

— Нтъ, милйшій господинъ лейтенантъ, — отвчалъ онъ. — Какъ вы можете такъ думать! — и онъ посмотрлъ на меня глазами, исполненными ненависти.

Я не видлъ Эдварды въ продолженіе трехъ недль.

А впрочемъ, нтъ, какъ-то разъ я встртилъ ее въ лавк, куда я ходилъ покупать хлба; она стояла за прилавкомъ и рылась въ различныхъ матеріяхъ. Кром нея, тамъ были еще два приказчика. Я громко поздоровался, она подняла голову, но ничего не отвтила.

Вдругъ мн пришло въ голову, что я не могу спросить себ хлба въ ея присутствіи. Я обратился къ приказчикамъ и потребовалъ себ дроби и пороху. Пока мн отвшивали я не спускалъ съ нея глазъ.

Срое, черезчуръ узкое платье, петли были потерты; плоская грудь сильно дышала.

Какъ она выросла за лто! Ея лобъ думалъ, эти раздвинутыя изогнутыя брови были словно дв загадки на ея лиц, вс ея движенія стали боле зрлыми. Я посмотрлъ на ея руки; ея длинные тонкіе пальцы дйствовали на меня съ какой-то силой и заставляли дрожать. Она продолжала рыться въ матеріяхъ.

Я стоялъ, и мн хотлось, чтобы Эзопъ забжалъ за прилавокъ къ ней и узналъ бы ее, тогда я отозвалъ бы его къ себ и извинился бы; что она отвтила бы мн на это?

— Вотъ, пожалуйста, — сказалъ мн приказчикъ.

Я заплатилъ, взялъ свой свертокъ и опять поклонился. Она взглянула, но и теперь ничего не отвтила.

«Хорошо! — подумалъ я, — она, можетъ-быть, уже невста барона».

И я ушелъ безъ хлба.

Когда я вышелъ, я бросилъ взглядъ въ окно. Никто не смотрлъ мн вслдъ.

XXXV

Въ одну прекрасную ночь выпалъ снгъ, и въ моей хижин становилось прохладно. Тамъ былъ очагъ, на которомъ я варилъ ду, но дрова горли плохо; черезъ стны дуло, хотя я ихъ и законопатилъ, какъ могъ. Осень прошла, дни становились короткими. Первый снгъ стаялъ на солнц, и земля опять лежала обнаженной; но ночи были холодныя, вода замерзала. Трава и наскомыя поумирали. Таинственная тишина окутала людей, они думали и молчали, ихъ глаза ждали зимы. Съ рыбосушиленъ не раздавалось больше криковъ, въ гавани все было тихо, все шло навстрчу вчному сверному сіянію, когда солнце спитъ въ мор.