Обретая дом

Лоурен Роу

— Я лублю тебя, папа!

Моё сердце взрывается.

— Я тоже тебя люблю, Кексик, — выдавливаю я. — Очень-очень сильно.

Эйфория. Облегчение. Они обрушиваются на меня, как ураган, до физического головокружения.

Неделями я переживал, что делаю недостаточно, чтобы завоевать Рейн, чтобы произвести впечатление на судью и доказать, что я хороший отец. Неделями я боялся немыслимого: что судья отдаст Рейн Ральфу Бомонту, а не мне. Мне даже начали сниться кошмары об этом.

Но теперь, зная, что Рейн меня любит и, скорее всего, скажет об этом социальному

работнику, я чувствую себя непобедимым. Словно ничто и никто не сможет меня остановить. Эта девочка — моя, а я — её. И никто никогда не разрушит эту связь. Никогда. Даже я сам со своим вечным саморазрушением. Я больше не буду ненадёжным и эгоистичным. Я больше не буду идиотом. С этого момента и до конца своей жизни я буду самым лучшим отцом для Рейн, насколько это вообще возможно.

Я прижимаю малышку к себе, обнимаю так крепко, что кажется, моё сердце вот-вот буквально разорвётся и разлетится по моей новой, идеально чистой террасе. Но через мгновение я понимаю: в этих объятиях не хватает чего-то важного. Кого-то важного. Обри.

Вытирая глаза, я нахожу её прекрасное лицо над головой Рейн и жестом зову к нам. Когда она присоединяется к нашему семейному объятию, слова «я люблю тебя, Обри» накрывают меня внезапно и без спроса.

Когда мы размыкаем объятия, я отвожу взгляд, чтобы Обри не увидела правду в моих глазах. Пола сказала, что адвокат Ральфа наверняка будет расспрашивать меня о моих отношениях с Обри, пытаясь доказать, что я неправомерно повлиял на её показания. И тогда мне придётся с каменным лицом сказать: «Обри Кэпшоу — моя няня и подруга, а также любимая тётя Рейн». Поэтому сейчас я не могу сказать Обри о глубине своих чувств. Но как только вся эта судебная хрень останется позади, я клянусь — скажу всё, что должен, ничего не скрывая.

Я опускаю Рейн на землю, и она тут же начинает кружиться и танцевать под следующую песню. Когда мои руки освобождаются, Миранда подходит и крепко меня обнимает.

— Я так за тебя рада, — шепчет она.

— Жаль, что мамы здесь нет, — с трудом говорю я.

— Она сейчас смотрит и улыбается.

После ещё одного крепкого объятия и обмена «я тебя люблю» мы с сестрой решаем, что пора выполнить задуманное и развеять прах моей матери над озером. Из-за моей истерики в Нью-Йорке и последующей, назначенной судом реабилитации у нас так и не получилось попрощаться с мамой как следует. И сегодня вечером мы наконец устроим Адель Хэйз Баумгартен прощание, которого она заслуживает.

Я зову Обри: — Ты не против, если мы возьмём Рейн с собой в лодку?

Да, формально Рейн моя дочь, и мне не нужно ни у кого спрашивать разрешения, особенно теперь, когда я свободен от всех этих реабилитационных требований. Но я доверяю мнению Обри. Не только в том, что лучше для нашей девочки, но и в том, что лучше для меня. Для всех нас. Честно говоря, Обри стала для меня путеводной звездой. Моим моральным компасом. Моим светом.

— Если Рейни хочет поехать, и если ты хорошо её укутаешь и наденешь на неё спасательный жилет —

думаю, это отличная идея.

Она зовёт Рейн, которая всё ещё танцует.

— Рейни, хочешь покататься на лодке с тётей Мирандой и папой, чтобы попрощаться с их мамой на небесах?

Рейн перестаёт кружиться. — Я тоже?

Все взрослые обмениваются тревожными взглядами.

— Нет, не с тобой, солнышко, — мягко говорит Обри. — Твой папа никогда не будет с тобой прощаться.

— Никогда, — быстро добавляю я.

Рейн хмурится.

— Я тоже? — повторяет она. — Я тоже скажу «пока» моей маме на небесах?

На этот раз все взрослые буквально поникают от жалости к бедному ребёнку. Обри рассказывала, что они устроили небольшой мемориал для Клаудии здесь, в Прери-Спрингс, через несколько дней после их приезда. Но я сомневаюсь, что Рейн это помнит или вообще тогда понимала, что происходит. Скорее всего, только время и постоянное отсутствие любимой мамочки помогли ей начать осознавать жестокую, холодную правду: мама не на работе. Мама не в магазине. Мамы просто больше нет. Навсегда.

Я глажу Рейн по мягким волосам.

— Конечно, ты можешь попрощаться со своей мамой на небесах, пока мы с тётей Мирандой прощаемся со своей. Думаю, это отличная идея.

— А потом мама вернётся? — с надеждой спрашивает Рейн, глядя на меня.

Мои плечи опускаются вместе с духом.

— Нет, любовь моя. Твоя мама и моя мама на небесах навсегда. Но они всё равно нас любят и всегда за нами присматривают.

— Ох, — грустно говорит Рейн, опуская головку.

— А знаешь, что я думаю? — вмешивается Обри. — Думаю, твоя мама и мамочка папы дружат на небесах. Думаю, они вместе пьют чай, кормят уточек и всё время играют в амбар. Ну, когда не заняты тем, что смотрят на тебя с облачка и хихикают, глядя, как тебе весело здесь, внизу.

Рейн немного думает, потом тихо говорит: — Я лублю маму.

В этих словах нет слёз. Нет истерики. Это просто простое и разрывающее сердце признание факта.

— Я тоже люблю твою маму, — говорит Обри. — Очень-очень.

— И я, — говорю я. — Мы все её любим.

Я никогда раньше так не думал и тем более не говорил этого вслух. Но вдруг понимаю нечто важное: если Рейн кого-то любит, значит, и я люблю. Всё просто.

Шорох шин по гравию привлекает внимание всех; я оборачиваюсь и хлопаю в ладоши от радости. Мой новенький сверкающий грузовик, заказанный в Биллингсе, подъезжает к дому, за ним следует седан.

Подходя к Джо и кладя руку ему на плечо, я слышу, как все вокруг, включая его, спрашивают: — Кто это?

— Нравится новый грузовик, Джо? — спрашиваю я. — Крутой, а?

— Похож на правнука Большой Бетти.

— Так и есть. Та же марка и модель, только новый, блестящий, со всеми наворотами.

— Вкус у тебя хороший. Тебе понравится на нём ездить.

— О, он не для меня, — говорю я с ухмылкой. — Он для тебя, Поп-Поп.

У Джо отвисает челюсть.

— Что?!