Обретая дом
Шрифт:
— Дамы, не желаете экскурсию? — спрашивает Калеб с очаровательной улыбкой на своём красивом лице.
— Сразу после того, как я отведу Мисс “Можно-мне-в-машине-второй-сок?” в туалет.
Калеб смеётся и указывает в сторону коридора. — Прямо туда и налево.
— Папа сам? — к моему удивлению, спрашивает Рейн. Обычно именно я занимаюсь её походами в туалет, а не Калеб.
— Конечно, малышка! — громко отвечает Калеб. — Я тебя обгоню!
Он срывается с места. Ну, по крайней мере, делает вид. А Рейн радостно ковыляет за ним следом.
Я остаюсь
Медленно брожу по комнате, разглядывая всё так, будто потом будет контрольная. Всё это невероятно странно меня. Будто я вижу другую версию Калеба в иной временной линии. Платиновые диски в рамках, обложки альбомов, сувениры; фотографии Калеба с улыбающимися людьми, которые, судя по контексту, тоже известные музыканты. Пара подписанных барабанных палочек — подпись я разобрать не могу. Подписанная гитара. Несколько обложек журналов.
Я наклоняюсь ближе к одному журналу: номер Rock ’n’ Roll с Калебом на обложке. На фото у него ирокез — обычно не мой типаж, но на Калебе он смотрится чертовски круто, особенно в сочетании с хищным оскалом. Он напрягает мускулистую руку, демонстрируя татуировку на бицепсе: классическая мультяшная бомба с буквой «C».
Я видела эту татуировку бесчисленное количество раз. Каждый день на протяжении последнего месяца. Я даже целовала её. Но почему-то увидеть её на обложке культового музыкального журнала, как элемент поп-культуры, заставляет меня взглянуть на Калеба совсем иначе. Неудивительно, что Клаудия всегда была от него без ума. Он чертовски сексуальный зверь. Опасный. Дикий. Горячий до невозможности.
Я продолжаю осматривать комнату, чувствуя лёгкую дезориентацию и растерянность. Я знала, что эта сторона жизни Калеба существует. Слава и деньги. Редкий, элитарный воздух знаменитостей, которым он дышит уже больше десяти лет. И всё же та простая жизнь, которую мы делили последний месяц, настолько далека от этого, что возвращение к реальности ощущается резким рывком.
— Я покакала в горшок, моя Обби! — радостно визжит Рейн, вбегая обратно в комнату. Уже какое-то время она называет меня «Обби» и «моя Обби», а не «тётя Обби». Не знаю, когда именно это началось, но сейчас это кажется естественным и правильным.
— Ага, сходила как чемпионка, — объявляет Калеб со смехом, входя следом за дочерью. — Никогда не говорите, что моя дочь в чём-то плоха. Даже в какашках.
Я фыркаю от смеха.
— И да, я проследил, чтобы она мыла руки ровно столько, сколько длится “Песня ко дню рождения”, — подмигивает Калеб. Он хлопает в ладони. — Ну что, дамы, готовы к экскурсии по дому?
— Готооова! — визжит Рейн на пределе своих маленьких лёгких и, в доказательство готовности, исполняет восторженный танец, из-за которого выглядит как червяк на крючке.
Она вообще понимает, что такое экскурсия по дому? Скорее всего, это просто очередной случай, когда Рейн покупается на всё, что предлагает её мускулистый
— Запрыгивай в экскурсионный автобус, Кексик, — говорит Калеб, приседая и подставляя спину. Когда Рейн надёжно устраивается у него за плечами, а его сильные руки крепко держат её маленькие ножки, Калеб начинает показывать нам свой великолепный дом.
Кухня заполнена бесконечными белыми шкафчиками, сверкающей сталью и потрясающей плиткой. По дороге я мысленно отмечаю: после экскурсии нужно будет устроить зачистку от алкоголя.
Дальше музыкальная студия с внушительной ударной установкой, вокальной будкой в углу и ещё большим количеством платиновых дисков и памятных вещей. И, конечно же, полностью укомплектованный бар в углу комнаты — я не могу этого не заметить. Тот самый, который я собираюсь опустошить сразу после кухни.
— Я всё это уберу и заменю на минеральную воду и сок, — тихо говорит Калеб, читая мои мысли. — Я поехал в рехаб прямо из Нью-Йорка, так что домой не заезжал и не успел…
— Всё в порядке, милый, — успокаиваю я. — Я всё уберу за тебя, как и дома.
Чёрт. Одно дело, когда это говорит Калеб, но вдруг он почувствует давление из-за моих слов?
— Спасибо, — говорит он, явно не смутившись. Более того, он сияет. Это потому, что я предложила помочь? Потому что назвала его «милый»? Или потому, что он понял: где-то по дороге я начала считать дом у озера нашим домом?
— Хорошо, что мы приехали домой за два дня до встречи с соцработником, да? — говорит Калеб. — Было бы ужасно, если бы она увидела это место таким, какое оно сейчас.
— Мы точно увернулись от пули.
Мы обмениваемся улыбками, но на самом деле я чувствую напряжение. В Монтане у меня не было ни малейших сомнений в том, что Калеб готов навсегда взять на себя заботу о Рейн. Но здесь я начинаю задаваться вопросом, действительно ли он готов к такой ответственности. Если у него есть хоть малейшие сомнения по поводу отцовства, ему стоит сказать мне об этом сейчас — потому что через несколько дней я буду давать показания в поддержку его прошения о полной опеке, с правом посещения для меня, а не наоборот. И я не могу этого сделать, если он не предан этому на сто процентов.
Я снова и снова говорю себе, что Рейн должна быть с отцом. Что это лучше для неё, даже если я хочу оставить её себе. Но чем сильнее я влюбляюсь в Калеба — или думаю, что влюбляюсь, тем больше нахождение здесь заставляет меня задуматься: а не влюбилась ли я в сказочную, «монтанскую» версию Калеба? И не затуманили ли чувства мой рассудок? Играл ли Калеб со мной всё это время? Я так не думаю. Но что, если я ошибаюсь?
Экскурсия продолжается, и следующей мы посещаем игровую комнату с бильярдным столом, настольным футболом, несколькими пинбол-автоматами и, кто бы сомневался, впечатляющей коллекцией бонгов, пепельниц и бутылок с алкоголем.