Обретая дом

Лоурен Роу

Я не могу уснуть.

Не потому, что лежу и накручиваю себя или испытываю стыд, как бывало раньше. И не потому, что тело Обри переплелось с моим, а её тепло как настоящая печка. Хотя и это тоже. Нет, сегодня у меня бессонница лишь по одной причине: я чертовски счастлив, чтобы спать. Потому что тот честный разговор, который у нас с Обри был сегодня вечером просто выбил почву из-под ног и снял с плеч тяжесть всего мира. А если добавить к этому то, как я счастлив провести рядом с Обри всю ночь впервые, то уснуть становится несбыточной мечтой.

Какой-то

шорох снаружи привлекает моё внимание. Я не слишком переживаю — ночью тут полно животных, так что, уверен, это было…

Вот опять. Только теперь звук кажется явно неживотным. Движение двух человеческих ног, делающих шаг за шагом. Кто-то ходит там, в кустах вокруг моего дома?

Я осторожно высвобождаю Обри из своих объятий и выскальзываю из постели; но, выглянув в окно спальни, не замечаю ничего необычного. Освещённое луной озеро спокойно, а пихты, чёрные тополя и густые заросли стоят неподвижно и тихо.

Куст в нижнем правом углу моего поля зрения вдруг слегка шевелится, нарушая ночную неподвижность. Чёрт возьми. Это человек в чёрном, ползущий по земле на четвереньках, как военный диверсант, или всё-таки животное, спешащее укрыться в темноте?

Сердце колотится, я натягиваю джинсы, толстовку и обувь и направляюсь к дедушкиному оружейному шкафу в кладовке коридора. Поворачиваю кодовый замок влево, вправо и снова влево, надеясь, что цифры всё ещё те же — дата рождения дедушки; и, к моему облегчению, замок мягко щёлкает и открывается.

Я распахиваю дверцу и, как всегда, вижу три охотничьих ружья, выстроенных на стойке. Сам я никогда особо не любил охоту, но и ни разу не отказывался пострелять по бутылкам и банкам в поле.

Чёрт. Ни в одном из ружей нет патронов, и коробки с ними в шкафу тоже нет. Наверное, так даже лучше. Я бы не хотел умереть сегодня от старого, заклинившего ружья, стреляя по фантомам в приступе паранойи.

Но паранойя или нет — лучше перестраховаться. Я закрываю и запираю оружейный шкаф, хватаю фонарик с кухонной столешницы и выхожу наружу.

Медленно крадусь за угол дома, мимо большого чёрного тополя с вырезанными в коре моими детскими инициалами, пока листья и сосновые иголки громко хрустят под рабочими ботинками. Едва дыша, я поворачиваю за следующий угол, к тому месту, где куст, казалось, колыхнулся во тьме. Но там ничего нет.

Я останавливаюсь и прислушиваюсь. Задерживаю дыхание.

Ветер треплет зелёный полог сосен и листвы над головой. Насекомые стрекочут. Пульс громко стучит в ушах. Но на этом всё. Кроме этих звуков и хриплого свиста моего неровного дыхания, я не улавливаю ничего. Либо я вообразил опасность, притаившуюся во тьме, либо та опасность, что действительно была здесь, сбежала, услышав, как мои ботинки движутся в её сторону.

В любом случае, это хорошее напоминание для меня — оставаться настороже. Держать себя в постоянной готовности. Даже если сегодня ночью мне лишь почудилась опасность, зло всё равно где-то рядом. Чудовище в человеческом обличье, одержимое мыслью отнять у меня дочь и почти наверняка сделать с ней то же, что он сделал с собственной бедной дочерью.

Я делаю

глубокий, успокаивающий вдох и направляюсь обратно к дому, пока одна мысль крутится в голове по кругу: клянусь Богом, я сделаю всё, что потребуется, чтобы защитить свою семью от Ральфа Бомонта или любого другого, кто попытается причинить им вред.

Глава 28. Обри

— Святое гуакамоле, Куби, — говорю я, оглядываясь по сторонам в огромной гостиной Калеба.

— Губи-габби-момо, — эхом повторяет передо мной Рейн, пытаясь скопировать моё восклицание. Ну конечно, мы с Калебом тут же заливаемся смехом.

Мы втроём только что вошли в его просторный, современный пляжный дом в Санта-Монике, и он превосходит всё, что могло породить моё скромное воображение. Как выясняется, свою «настоящую жизнь» Калеб живёт в Лос-Анджелесе — как богатая рок-суперзвезда, а не как плотник, барабанщик и горный отшельник, которого я узнала и полюбила в Монтане. Судя по тому, что я вижу сейчас, он предпочитает чёткие линии и современное стекло в интерьере, а не уютное деревенское дерево, каменные камины и открытые балки.

Вообще-то я должна была это предугадать. Калеб лишь унаследовал уютный деревянный домик своего деда у озера, а этот дом он купил, из всех вариантов, доступных при его внушительном бюджете. Если бы я трезво подумала, то ожидала бы, что Калеб выберет именно такую роскошь. В конце концов, он любит тратить деньги. Я узнала об этом ещё во время нашего первого шопинга в Биллингсе. Почти пятнадцать лет Калеб накапливал безумные состояния, живя жизнью «одинокого рок-музыканта». Без типичных взрослых обязанностей и привычных ограничителей, которые держат в узде всех остальных.

Когда сегодня в самолёте Калеб рассказал мне про свой дом в ЛА, я представляла себе милый маленький бунгало у океана — ведь он описал своё жильё всего лишь как «прямо на пляже». Калеб пояснил:

— От моего участка вниз к пляжу ведёт небольшая лестница, так что можно будет легко ходить туда-сюда весь день, как мы делаем дома, у озера.

Да. Сегодня в самолёте Калеб использовал слово дом, говоря о своём озёрном доме в Монтане. И не думайте, что я не почувствовала от этого лёгкое головокружение от счастья, даже зная, что это могло быть просто оговоркой.

— Видишь океан, Кексик? — спрашивает Калеб у Рейн, указывая на окна от пола до потолка на противоположной стороне огромной комнаты. — Мы можем в нём плавать, как плаваем в озере дома.

Вот опять. Дом.

— Окан? — с широко распахнутыми глазами спрашивает Рейн, хотя мы с Клаудией часто возили Рейн к океану в Сиэтле. Видимо, тех пляжных дней она уже не помнит; или, если и помнит, то серое, бурное море в Вашингтоне не слишком похоже на сверкающий, сапфирово-голубой океан Калифорнии, чтобы пробудить её стремительно тающие воспоминания.