ЛЮБЛЮ
Шрифт:
Бледная, заплаканная, с дрожащими, в кровь искусанными гу-
бами и с распухшими от слёз красными веками она, не видя того, кто
открыл дверь, но чувствуя, что дверь открыта, сделала несколько не-
твёрдых шагов и лишилась чувств.
Фёдор и Илья Сельверстович, почти одновременно, с двух сто-
рон, обхватили её бесчувственное тело и попытались удержать его в
вертикальном положении. Но из этого у них ничего не вышло. Ядвига,
выскользнув, оказалась на
– Сюда, сюда, – кричал Ватракшин, весь побледневший.
До смерти напуганный, он бежал по коридору впереди, загляды-
вал во все комнаты, включал свет, где нужно и не нужно.
– Что ж это с ней? Никогда такого не было. Не умерла же она.
Что ж это? – Бормотал он, как помешанный.
Войдя вслед за Ватракшиным в комнату Ядвиги и положив её на
кровать, Фёдор пошёл за служанкой. Когда он с ней вернулся, то Яд-
вига уже пришла в себя, и, сидя на краю кровати, тихо, с упрёком в
глазах, что-то шептала отцу, стоявшему перед ней на коленях.
Перебивая её, говоря громко с явно выраженным притворством
в голосе, Илья Сельверстович оправдывался.
– Ядя моя, Ясочка! – Говорил он. – Да, разве это может быть
правдой? Всё это я выдумал! Клянусь тебе всем святым! Клянусь на-
шей мамой покойной! Здоровьем своим клянусь! Всё это я придумал,
– 405 –
чтобы Фёдора Лексеича позлить. Вот и Фёдор Лексеич тебе подтвер-
дит. Мы с ним даже подраться хотели, из-за того, что я вру. Лгун твой
папка. Ну, что теперь с ним поделаешь, жить не может без того, чтобы
не соврать, не позлить. Кто ж знал, что ты не в городе, что ты всё
слышишь.
Оставив Ватракшиных со служанкой, Фёдор поднялся на третий
этаж, к своей койке. Убедившись, на ощупь, что в ней никого нет, он
сел на её край и стал смотреть в окно.
Окно, довольно-таки большое, выходило на запад, на тот далё-
кий, синий лес за рекой, которого из окна, конечно, не было видно, и
который стал теперь, должно быть, чёрным, как стали чёрными вер-
хушки сосен-великанов, отчетливо выделявшиеся на приятном, ла-
зурном фоне неба.
Любуясь видом из окна, Федор стал расстегивать пуговицы
на рубашке.
– Федя, – вдруг услышал он за своей спиной взволнованный го-
лос Марины. – С тобой можно поговорить?
Федор вздрогнул и судорожно стал застегивать уже расстегну-
тые им пуговицы. Он застегнулся наглухо, под самый воротник, и
только после этого повернулся. Стоящая у его койки Марина была
одета, и в ее намерениях ничего предосудительного не было.
–
с койкой.
Он ожидал, что она, прежде всего, извинится, а затем заговорит
о Ватракшине, о своих взаимоотношениях с ним, но ошибся. Марина
прощения просить не стала, вела себя так, будто безобразной сцены
раздевания не было, а заговорила она о Степане. И заговорила так,
словно уже говорила с Фёдором о нём тысячу раз, говорила и сегодня,
сейчас, минуту назад, как будто их просто прервали. Стала рассказы-
вать о том, о чём до прихода Фёдора, должно быть, думала и чем не-
пременно, вдруг, решила с ним поделиться.
– Я всегда была готова к разлуке, – говорила она. – Но когда это
случилось, когда Степан мне сказал: «Давай, не будем жить вместе»,
– я не выдержала, заплакала прямо при нём. Я при нём никогда не
плакала, а тут нервы не выдержали. Знаешь, я однажды наблюдала за-
нимательную картину. Девочка перед собачьим носом крутила масле-
– 406 –
ным блином. И надо было видеть собачью мордочку в этот момент,
мордашку, сияющую от счастья, не верящую глазам своим. Собака
всем своим видом говорила: «Я знаю, что мне это не положено, не
смею и рассчитывать, не обижусь, если ничего не дадут. Но если да-
дут, пусть это будет даже крохотный кусочек, то счастливее меня на
земле никого не будет». Вот и вся наша семейная жизнь, все наши от-
ношения со Степаном, как две капли воды походили на сцену, о кото-
рой сейчас рассказала. Я жила с ним и смотрела на него, как предан-
ная собачонка. А он то и дело вертел перед носом блином, манил, об-
манывал, а я всё ждала, надеялась, думала, хотя бы кусочек, но он...
Он ни кусочка от своего блина мне не отломил.
Я Степана очень любила, первый месяц после свадьбы про-
мелькнул, как один день. Да, и те восемь месяцев, до армии, слишком
быстро кончились. Он был тогда лёгкий, свежий, живой, то, как ребё-
нок наивен, то вдруг слишком уж рассудителен и умён. Я порой за
ним даже записывала. Ну, то есть, слова его, то, что сказал. Я не ходи-
ла, а летала, так было хорошо. Мы перед его армией от счастья с ума
оба сошли. Нам нужно было бы умереть тогда, вдвоём умереть, пото-
му, что лучше уже не будет. Впрочем, это всё глупости. С ума, гово-
рю, сошли. После любовных объятий, ночью, часа в три, садились за
рояль, играли в четыре руки, пели, хохотали, носились по квартире,