ЛЮБЛЮ
Шрифт:
красными, блестящими глазами и совершенно были на себя не похо-
жи. Как вскоре выяснилось, они всё ещё были пьяны. Всю ночь пили
и легли спать под самое утро.
Чтобы не смотреть на них, таких, Фёдор стал осматривать ком-
нату. На полу валялось несколько пустых бутылок из-под вина и вод-
ки, на столе в тарелках, вместе с окурками и пеплом, красовался сухой
сыр с загнувшимися краями и покрывшиеся сине-серой корочкой кус-
ки варёной колбасы.
димо, ночью кого-то стошнило, за ним убрали, но вонь осталась.
– Не слыхал? – Спросил у Фёдора Леденцов, глаза у которого
горели каким-то болезненным огоньком. – Горохополов-то, отца с ма-
терью утюжком по головкам погладил. Когда забирали, сказал: «мне
голос был». Его с Грановского погнали, он с невестой к родителям, а
они протестовать. Он дождался, пока они уснули и сонных их того...
Гладильню им устроил, – из Леденцова вырвался болезненный сме-
шок. – Теперь и рукопись Лилькина у него останется. Никак не взять.
Пойдёт вместе с ним в тюрьму или в психушку.
– А Лиля где? – Спросил Фёдор.
– Я попросил, чтобы она пока у матери пожила, – с трудом вы-
говорил Геннадий. – Я с ней жить не буду. Не могу. И это решено.
Она силы из меня забирает.
– 417 –
Из маленькой комнаты, о которой, в последний приход Фёдора,
Леденцов говорил как о спальне, вышли разом три девицы. Фёдор
глянул на них и с первого взгляда понял, кто они такие.
– А помнишь, Федя, я тебе про Стаськин «Содом» рассказы-
вал? – Заговорил Вадим, сразу же, после того как девицы вышли из
комнаты и направились всей командой в ванну. – Так вот, после того
нашего похода к Ватракшину, я с Генкой прямо туда и поехал.
– Ну, и что? – Сказал Фёдор, в том смысле, что хвастаться
этим нечего.
– Да так, – растерялся Вадим. – Дай, думаю, тебе об этом скажу.
– С горы, значит, полетел?
– Значит, с горы, – согласился Мазымарь и взялся оправдывать-
ся. – Одни вон предков утюжками угощают, другие жён с грудными
детьми на улицу гонят, наверное, можно и мне разок Содом посетить.
Как, Федя, на это ты смотришь?
– Когда бы разок. Смотрю, вы тут целый филиал открыли. Это
чтобы на дорогу не тратиться?
– Да. Именно. Чтобы подорожные сохранить.
– Ну, что ж, успехов, – с горечью в голосе, находясь в состоянии
угнетения от всего увиденного и услышанного, сказал Фёдор и напра-
вился на выход.
– Спасибо за искреннее пожелание, – кричал ему в спину Мазы-
марь. – Я бы
генерал своей судьбы, сынове отрясённых. У тебя и без пожеланий
всё клеится.
Увидев на белой двери, которую он собирался открыть, нарисо-
ванный синим мелком профиль кудрявого человека с носом в форме
птичьего клюва и подпись «русофоб» красовавшуюся под ним, Фёдор
остановился.
– Кто это нарисовал? – Спросил он и посмотрел на Вадима.
– Ты что? Думаешь, я, что ли? – Не на шутку обиделся Мазымарь.
– 418 –
– А чего ты их защищаешь? – Сказал Случезподпишев, появив-
шийся из спальни в одних трусах. – Все знают, что еврей русского не-
навидит.
Он заявил это гордо, тоном человека, на чью улицу пришёл, на-
конец, долгожданный праздник.
– Если б и так, чем ты тогда лучше? – Спросил Фёдор у Случез-
подпишева, глядя на него с омерзением, и обращаясь к Вадиму, про-
шептавшему «это дурака работа», сказал. – Он, дурак, значит, рисует, а
ты, умный, стоишь и смотришь?
– Да нет. Мы уже спать легли, – стирая мел рукой, оправдывался
Мазымарь. – Мы тоже только что увидели.
Не имея возможности выйти, так как Вадим, стирая рисунок, за-
крывал собой дверь, Фёдор, немного успокоившись, заговорил с Ле-
денцовым.
– Гена, Гена, что ж ты с собой делаешь? – Говорил он. – Куда же
тебя понесло? Так ведь недолго и до того, что захочется руки на себя
наложить!
– Когда я вскрою себе вены или отравлюсь газом, – попробовал
обыграть это Леденцов, – то в гробу положите мне ногу на ногу.
Он лёг на диван, руки сложил на груди, а ноги скрестил.
– Вот так, – сказал он. – Хорошо? Федя, проследишь?
– Прослежу, – пообещал Фёдор.
Леденцов хмыкнул, сел на край дивана, и его вдруг посетила та-
кая внезапная грусть, что Фёдору стало не по себе.
– Мы, Федя, решили за границу податься, – сказал Мазымарь. –
Сначала в Польшу, оттуда в Германию, а потом в Штаты.
– Тю-тю, – подражая паровозному гудку, пропел Случезподпи-
шев и скрылся в спальне.
– Насовсем поедем, – продолжал Мазымарь. – Здесь театр ни-
кому не нужен, кино тоже не дадут снимать. Да, и надоело жить,
ощущая себя ничтожеством.
– Если ты на родине жить не смог, думаешь, на чужбине челове-
ком себя почувствуешь? – Спросил его Фёдор и Вадим от этого во-
– 419 –
<