ЛЮБЛЮ

Дьяченко Алексей Иванович

перехватив его взгляд, устремлённый на пилотку. – Это память моя, –

пояснил он. – Сам я из Ленинграда. Не из Питера, как иные говорят и

не из Санкт–Петербурга. Из Ленинграда, который, говоря по-вашему,

был, есть и будет Ленинградом. Вы, Фёдор Лексеич, болели дистро-

фией? А кости рыбные месяцами сосали? Вот. А мне пришлось пере-

нести и то, и другое, и ещё много кое-чего, о чём не то что рассказы-

вать, но и вспоминать страшно. Моряки

меня спасли от голодной

смерти, вот в память о них пилотку и ношу. Много всякого было в

жизни, много чего испытал, но, знаете, изо всех сколько-нибудь силь-

ных потрясений мог бы выделить только два. Ну, на первом месте,

конечно, блокада, об этом не стоит, думаю, даже и говорить, но вот о

другом, о втором своём потрясении, я хотел бы поговорить с вами

подробно. Я испытал его совсем недавно, при чтении одной книги.

Автор в ней среди прочего, очень занимательного, описывает Ад, ка-

ким он его видел. Дескать, там грешники чинят никому не нужную

ветошь, отмывают промасленные склянки и их к тому же при этом

– 393 –

едят черви величиной с кошку. Фу! Противно-то как. Да, ещё он пи-

шет там, что эти черви с человеческими головами.

Ватракшин замолчал, на лице его появилась гримаса отвраще-

ния. Видимо, он представлял себе то, как они его будут есть, и при

этом сам шевелил губами, возможно, ставя себя одновременно и на

место червя, вгрызающегося в плоть.

– Да, не переживайте вы так, – решил успокоить его Фёдор. –

Может, без этого обойдётся.

Он шутил, но Илье Сельверстовичу было не до шуток.

– А? Что? – Как бы очнувшись, тревожно переспросил он. – Нет,

не обойдётся. Представьте, я даже знаю, какие лица у червей этих бу-

дут, – с уверенностью заявил Ватракшин. – За блокаду же надо рас-

считываться. Ведь я, знаете, людей ел. Да, да. Не удивляйтесь. Не

смотрите на меня так. Не ты – так тебя, вот как было. Сейчас это

трудно понять, как и вообще, трудно понять что-либо, не испытав на

собственной шкуре. Так что вам, Фёдор Лексеич, не знавшему голода,

не весёлого, мирного, когда всегда уверен в том, что хоть украдёшь,

да поешь – а военного, страшного голода, когда и украсть-то ничего

невозможно и даже надеяться не на что. Вам, не знавшему такого го-

лода, – повторил он, – меня до конца не понять. Собак, кошек, ворон,

землю, на которую, что-то когда-то съедобное – всё это сожрали сра-

зу. Смотришь, идёт по улице, качается, а следом за ним – человек

пять. Споткнулся,

упал – раз, два – и нет человека, по кускам раста-

щили. Сказать, что страшное времечко было – ничего не сказать. Мы

жили тогда в Аду и были червями с человеческими головами. И я,

признаюсь, ел. Кушал, а что было делать? Дошёл до той черты, когда

стало ясно – не ты, так тебя. Ну, и сделал свой выбор.

Ватракшин, вдруг как-то странно посмотрел на Фёдора и

улыбнулся.

– Знаете, Фёдор Лексеич, каков человек на вкус? – Спросил

он. – Сказать? Хе-хе... Ну, не морщитесь, не буду. Вот, говорят ещё,

сам часто слышал, что тот, кто хоть раз попробовал человечинку, уже

не может жить без неё, не может не есть людей, становится людоедом.

Считаю что это ложь, самые настоящие враки. Верьте мне, Фёдор

Лексеич, я-то знаю, что говорю. Тот барашек, которого мы на берегу

вместе с вами сегодня «умяли», поверьте, в тысячу раз вкуснее. Чего

– 394 –

вы весь съёжились? Вы не бойтесь меня, не стану я вас есть. Я теперь

совсем другой, давно уже другой. Вот странно, Фёдор Лексеич, всю

свою жизнь я таился, скрывался, а вам вот открылся. Так бы и пред

всеми открыться, всем объяснить. А, впрочем, зачем? Ведь от того,

что я пред вами сознался, всё рассказал, мне легче не стало. Почему

это так? Не знаете? Я знаю. Знаю, но вам не скажу. Скажу только, по-

чему всенародно не откроюсь. Потому что не принято у нас всенарод-

но в мерзостях своих сознаваться. Ты можешь быть самым последним

мерзавцем, но не афишируй ты этого и будешь слыть приличным че-

ловеком, что я всю жизнь с успехом делал, делаю и буду делать. Ма-

рина говорила, что вы сны какие-то особенные видите. Я тоже, пред-

ставьте, кое-что вижу. Хотите, расскажу?

И, боясь, того, что Фёдор откажется, Ватракшин немедленно

приступил к изложению снов.

– Действия в снах всегда происходят в одном и том же городе,

очень похожем, с первого взгляда, на наши, но имеющем свои отли-

чительные особенности, которых напрочь лишены последние. Как бы

вам это понятнее объяснить. Там нет листвы, травы, животных, птиц,

детей. Даже женщин нет. Ну, то есть, какие-то особи женского пола

попадаются, но их женщинами даже с большой натяжкой невозможно

назвать. Нет в этом городе никакой красоты. Нет ни малейшей при-

влекательности. Всё лишено духа жизни. Нет ничего, на что бы взгля-