ЛЮБЛЮ
Шрифт:
как угорелые. Откупорим шампанское, смеёмся, кричим в открытое
окно, на всю Москву: «Люди, не спите». Да, за те восемь месяцев сча-
стья я заплатила дорогой ценой, и до сих пор плач'y. А потом его за-
брали в армию и началось. Стал писать какие-то холодные письма, а
вернулся, так и вовсе чужим. Стал каким-то дерганным, нервным,
появилась в нём подозрительность. Стал ревновать буквально ко всем,
а сам при этом, не забывал на каждую встречную
И это при мне, на меня никакого внимания не обращая. Как будто ме-
ня и не было рядом, как будто всё это нормально. Я тогда уже поняла,
что это – всё. Пришёл конец нашей семейной жизни. Стала плакать
белугой по ночам. Он спросит – чего плачу? Ну, а что я могла отве-
тить? Что тут скажешь? Он же стал думать, что я ему изменяю, а пла-
чу от того, что совесть нечиста и меня на супружеском ложе терзают
угрызения нечистой этой совести.
– Надо было правду сказать. Объяснить всё, как есть.
– 407 –
– Федя, думаешь, я не говорила? Говорила. Только я же видела,
что он не верит, даже не слушает. Он хотел думать, что я ему изме-
няю, а больше и знать ничего не желал. Уж кто-кто, а я его знаю. Так
он ничего не говорил, не обвинял, только думал всё об этом. Думал и
молчал, страшно было смотреть. Ну, представь себе моё положение.
Оправдываться в тысячный раз, зная, что он оправдания эти не слуша-
ет? Ох, сколько слёз я тогда выплакала, сколько передумала всего. Так
намучалась, что теперь кажется, – сил бы не хватило всё это заново
пережить. Врагу лютому того не пожелаю, что я пережила. Да, и чего
от тебя-то скрывать. Несмотря на все слёзы свои, несмотря на то, что
он сплетне поверил, я всё ещё надеюсь на какое-то чудо и жду его.
Ведь ты же знаешь, мы с ним официально не разведены и не разрыва-
ли, так как оно иной раз бывает, что уже ничем не склеить. Он просто
ушёл от меня, вот и всё. И я не была бы женщиной, если бы не верила
в то, что он однажды так же просто ко мне вернётся.
А сплетня, о которой Марина упоминала, была следующая. Со-
курсник Степана, заметив Марину в городе, подвёз её на машине к
институту. После чего распустил слух, что она, во время поездки, ста-
ла его любовницей. Сболтнул, и тотчас признался, что всё это только
мечта, его выдумка. Но слово не воробей. Степан сокурсника поколо-
тил, жене сказал, что сказанному не поверил, но ей поставил в вину
то, что села в чужую машину. Подразумевалось: если согласилась
сесть, могла и изменить. Все доводы жены, что тот
раз подвозил их и находился на положении хорошего знакомого, суп-
ругом не брались в расчет. Марина решила, что Степан всё же сплетне
поверил.
– Да, – заговорил Фёдор, обращаясь более к себе, нежели к со-
беседнице. – И ты, и Степан оба красивые, замечательные люди. И как
при этом мучаетесь. И чего, казалось бы, не жить счастливо? Или и
впрямь красота лишь для мучений даётся?
– 408 –
*
*
*
Степан проснулся рано утром с сухими, как у больного челове-
ка, глазами. Нехотя встав, походив, поохав, с трудом привыкая к про-
буждению, он, не умываясь, прошёл на кухню. На кухне он долго, с
каким-то особенным интересом, следил за тем, как на тонких стенках
стакана, то появлялась, то исчезала испарина от горячей заварки. Кон-
чилось наблюдение тем, что он, вспомнив об одном вчерашнем наме-
рении, сорвался с места и кинулся в ванную.
Через полчаса, умывшийся и побрившийся, одетый как жених, в
чёрный костюм, белую рубашку, галстук и мягкие туфли со скрипом,
Степан отправился в Храм. Поехал в единственный ему известный,
располагавшийся на станции метро Бауманская.
При входе на него налетели просящие милостыню. Он достал из
кармана мелочь и раздал, кому сколько досталось. Последней не дос-
талось, и тогда он дал ей рубль, за которым забирался в карман особо.
Заметив это, стоявшая рядом женщина, последняя из тех, кому доста-
лась мелочь, схватила Степана за рукав и пристыдила.
– Что ж ты меня обидел? – Сказала она. – Ей рупь, а мне всего
двугривенный!
Ничего ей на это не ответив, Степан достал бумажник и дал
пристыдившей его десять рублей.
Войдя в Храм, он увидел там большое скопление народа, шла
служба, было необыкновенно красиво.
«И как на такую красоту могла рука подняться? – Подумал он,
вспомнив взорванную деревенскую церковь. – Надо бы отца помя-
нуть, и за здравие матушки свечку поставить».
С этими мыслями он подошёл к тому месту в Храме, где прода-
вали свечи.
– Какие подешевле? – Спросил Степан.
Ему почему-то казалось, что свечи стоят необыкновенно доро-
го, потому как, должно быть, большая честь ставить свечу в Храме
перед иконой.
– Пятьдесят копеек, рубль, два рубля, – говорила женщина, не