ЛЮБЛЮ
Шрифт:
но. Он сказал ей: «Садитесь, сейчас сын ваш нам будет читать стихи».
Как? Здесь? В этой комнате, при матери, при дрожащих за свою шку-
ру людишках, которые наблюдали мою власть, видели моё величие,
понимали, что я был над ними царь и Бог – и вот я уже ниже их. Ни-
же, потому что у них ещё есть время, а моё-то всё кончилось. Я в рас-
терянности. Смотрю то на мать, то на напарника, то на стихи, которые
мне дали. Эти стихи не то, что учить,
прыгают, строчки плывут. И вот я в одно мгновение соглашаюсь с
тем, что я ничтожество. Прошу напарника, моего сердечного друга,
лишь об одном – чтобы он вывел из комнаты мать, чтобы мать моя,
вырастившая своего сына, не видела его позора. Не видела бы и не
слышала того, как он, дрожащим от ужаса голосом, станет декламиро-
вать чьи-то стихи. Но он не слушает, он поясняет, что и рад бы, да ни-
как нельзя. А главное, – совсем не боится. Ничего не боится. И я тогда
свирепею и как зверь, загнанный в угол, которому некуда отступать,
достаю из кобуры свой револьвер и начинаю угрожать. А точнее, всё
так же плакать и просить об одном – чтобы вышла из комнаты мать.
Я даже не пытаюсь отказываться от чтения, не интересуюсь, по како-
– 399 –
му праву он взял надо мной верх и приговорил меня, это уже свер-
шившийся факт, это произошло как-то само собой, и я с этим смирил-
ся. Но вот – мать! С этим я смериться не мог, просто не умел.
Я вымаливал у него одно лишь право. Право матери не видеть сынов-
него позора. Вымаливал, унижаясь, как это только возможно. Но он
был неумолим. Да, ещё по-отечески советы давал. Дескать, не трать
попусту время, лучше учи, кончатся отведённые пять минут, придётся
рассказывать, а ты не готов. Он издевался, он вынуждал меня пойти
на преступление, вынуждал меня на то, чтобы я его застрелил. Но всё
равно, как не был я загнан, измучен, унижен, застрелить его оказалось
мне не под силу. Всё оказалось гораздо сложнее, чем я мог себе пред-
положить. Мне теперь кажется, что в жизни застрелить его было бы
проще, чем в том сне. Ой, как же страшно, как же невозможно было
на курок нажать. И мать, опять же, сидит на стуле и от той мысли, что
он шутит, я всё ещё отказаться не мог. А мать ожидает, что стихи бу-
ду читать. А он мне подмигивает, ходит вокруг неё, заботливо интере-
суется: «Не жёстко ли сидеть? А то, если что, подберём стул помяг-
че?». Смотрю, спокоен напарник, без притворства спокоен. Заметь я,
что он только притворяется, а
всю обойму бы выпустил. А у меня в душе такие бури и муки! И, руки
так ходят ходуном, словно за них взялся кто-то невидимый и трясёт
их, что есть мочи. А время идёт, неумолимо идёт, уходит, а стихи я не
знаю и знаю, что всё это не шутка. И, кажется, что уже готов на пре-
ступление, совершенно готов, а вместе с тем прекрасно понимаю, что
я не в силах этого сделать и всё это так стыдно, так гадко, так мучи-
тельно! И это у всех на глазах, и длится долго, со всеми мельчайшими
подробностями переживания, и нет исхода, нет, конца. Некуда спря-
таться, кругом одно сплошное мучение. Вот такие сны снятся, Фёдор
Лексеич. И просыпаясь после снов таких, я всегда себе представлял,
что так вот должно быть только в Аду. И ведь великое множество
этих страхов мне снилось, и я почти не сомневаюсь, что это так оно и
будет там, - он показал пальцем на пол, - и даже гораздо страшнее. Я,
знаете, для того, чтобы не видеть этих снов, одну ночь сплю, а две
следующие за нею бодрствую. А прибавь сюда то, что попавший в Ад
не имеет надежды оттуда выбраться. Так это что ж? Так это, вообще,
можно с ума сойти! Вот почему прочитав эту книгу, я, как вам уже и
– 400 –
докладывал, испытал настоящее потрясение. Ведь попы как говорят:
«Оставь надежды всяк туда попавший. Бесы тоже веруют, трепещут,
но не имеют надежды получить спасение!». Не имеют надежды! Ка-
ково? Я их слушал, в споры не вступал, но всегда при этом возмущал-
ся. Как же это, думаю, так? Что же это за Бог такой, который учит лю-
бить ненавидящих тебя и при этом, одновременно, кого-то надежд
лишает? Не увязывалось всё это в моём мозгу в один узел. Не верил я,
что он может надежд лишать. Не верил! И вот мне поддержка – эта
книга. Не поверите, но я как прочитал о том, что даже последний зло-
дей и тот имеет право на надежду и, в конце концов, тоже будет спа-
сён, я, поверите иль нет, подобно праведникам, уже на земле испытал
наслаждение мира небесного. Человек, не лишённый надежды, всё
может стерпеть, всё вынести. Как люди живут с любовью без счастья,
так и с надеждой можно без любви прожить. Надежда – это такой цве-
ток, который никогда не вянет. Это не мои слова, просто к месту
вспомнились. По его книге, насколько я понял, грешникам очиститься