ЛЮБЛЮ

Дьяченко Алексей Иванович

и оправдаться помогут праведники. Каждый, всяк своего, то есть сво-

их грешников доставать станет. Да, так написано, и я ему, милому, ве-

рю. И, сразу же прошу вас дать вперёд слово, что достанете меня из

пекла. Если, конечно, в праведниках удержитесь, в нашем грязном

мирке. Вы, Фёдор Лексеич, будете надо мной смеяться, но поверьте,

что только из-за этого я вас к себе и пригласил. И только поэтому так

длинно и так подробно рассказывал вам

про свои ужасы. Подождите,

не уходите, Фёдор Лексеич, не знаю почему, но мне сегодня ужасно

хочется говорить, я вижу, что вам не терпится, но послушайте меня,

сделайте милость, это вам, как человеку пишущему, должно быть ин-

тересно. Всё же в вашу копилку пойдёт, всё потом переработаете, из-

мените фамилию, наклеите мне бороду, лысину и пойдёт у вас Илья

Сельверстович по страницам гулять каким-нибудь Папироскиным или

Сигареткиным. Я недолго, не бойтесь.

Илья Сельверстович налил себе полстакана коньяка, выпил его,

не морщась, и с новыми силами заговорил:

– Прежде всего, хочу сказать, что женился я не по любви.

У тестя моего, знаменитого Александра Сергеича, было две дочери,

Елизавета и Нина. Жену мою, если не забыли, звали Ниной, младшая

она была, а влюблён-то по- настоящему я был в старшую, в Елизавету.

– 401 –

О! Если хотите знать, это была настоящая русская душа, способная на

жертву, способная пожертвовать собой. Я уже состоял в близости с

Ниной, а Лизу всё не знал, ни разу не видел, она у тётки жила.

И вдруг, неожиданно, как радуга после дождя, появилась она, Лизаве-

та. Вот здесь, на даче, тут другой дом стоял, чёрный, бревенчатый, всё

было другое. Здесь увидел её впервые. Было лето, июль месяц, она

вошла с распущенными волосами, с огромным букетом полевых цве-

тов и молчала. Она всё время молчала. Мы с ней никогда ни о чём не

говорили. Молча смотрим друг другу в глаза и всё понимаем. Мы с

ней любили друг друга. В воскресенье, помню, я приехал сюда, было

шумно, кругом ходили гости, много гостей, я от Нины ушёл, спрятал-

ся и в сад. А там – она с щенками. Дети соседские принесли трёх пу-

шистых, маленьких щенков, вот она и играла с ними. Смеялась, глядя

на то, как щенки неловко ступая, толкали друг друга, и очень легко со

мной заговорила, словно мы только тем и занимались, что беседовали.

О какой-то глупости говорили, не помню уже о чём, помню, она

спрашивала – я отвечал, щенка при этом гладил, а сам всё старался

коснуться её руки. А потом, знаете, так осмелел,

что взял её руку,

поднёс к губам и стал откровенным образом целовать. Целую, – смот-

рю, позволяет. Я тогда руку её повернул, стал целовать в ладошку, а

она её, что бы вы думали, стала к губам моим прижимать, давала по-

нять, что приятен ей мой поцелуй. Сделал попытку поцеловать в губы,

уклонилась, не разрешила. По голове меня гладила, а через месяц в

Канаду уехала. Нина ей, оказывается, уже тогда по-женски проболта-

лась, что у неё ребёнок будет от меня, что скоро поженимся. Вот Лиза

и отдала себя канадцу, который, как потом выяснилось, давно к ней

клинья подбивал и с ним – туда. А ведь любила меня, и я любил, да и

теперь люблю. А Нина, – она мне прежде дочку родила, а уж затем мы

с ней записались. Пожалел я её, не надо было жениться. В этих делах

жалость только во вред. Жену я не любил, любил дочку, дочка смеш-

ная росла. Прибежит ко мне, плачет: «папа, мне больно, чайник меня

укусил». Слышите? Чайник её укусил. Мне и жалко её и смеха сдер-

жать не могу, а она мне: «плохой, папа плохой!». Да, воистину, – ус-

тами младенцев глаголет истина. Говорила – «папа плохой», и не по-

дозревала, что говорит правду. Вот я только что сказал, что жену не

любил, любил дочь. Солгал. Дочь я тоже не любил. Ни жену, ни дочь

– 402 –

не любил, и любить не мог. Мне завидовали, говорили «счастлив-

чик» – а я не любил. Говорили: «Какая жена, какая дочка!». А я не

любил. У Нины и у Ядвиги ангельские лица, не лица, а лики, с них

иконы писать, да молиться на них, а я ненавидел. И теперь ненавижу.

И Нину, покойницу, ненавижу, и Ядвигу, дочь, ненавижу. Честное

слово, умерла бы, только бы сплюнул. Клянусь, не вздохнул бы и сле-

зинки б не пролил. Может, всё это сам себе напридумал, и есть другие

причины, но уверил я себя, что ненавижу их за счастье своё несбыв-

шееся, возможное, но так и не состоявшееся и на этом, как вы говори-

те, стоял, стою и буду стоять. Я понимаю, что девяносто девять про-

центов здесь самообмана, нет у меня иллюзий и на тот счёт, что с Ли-

зой было б всё гладко, всё хорошо. Наверно, не гладко бы было, даже

точно всё плохо, дело в другом. Украли, отняли возможность, вот что.

Так бы некого было винить, сам бы был во всём виноват, а теперь

есть, кого винить, теперь есть. Жена моя, если не знаете, актрисой бы-