ЛЮБЛЮ
Шрифт:
нув, не захотелось плюнуть. А движение по улицам такое. На боль-
шой скорости несутся машины, а если надо перейти на другую сторо-
ну, то перебегай, светофоров нет, как нет и переходов. Горожане при-
думали своеобразный способ перейти дорогу. У самой кромки скап-
ливается народ и те, что стоят сзади, выталкивают на дорогу тех, кто
стоит впереди. Эти несчастные, шесть, семь человек, вылетают на ав-
тостраду, их тут же всех сбивают и давят,
пользуясь пробкой, успевают перебежать. Во-первых, то, что на твоих
глазах людей сбивают - одно это страшно и противно, но представьте,
что после того, как я всё это увидел и пережил, на меня свалилась но-
вая напасть. Из машины, сбившей человека, вылез жлобяра и сказал,
что во всем виноват я, и не просто сказал, но и погнался за мной. А я,
конечно, от него побежал, ибо этот город, где все сошли с ума. Где
ломают все, но ничего не строят, где стоит такая матерщина, что про-
– 395 –
стое, обычное слово кажется уже чем-то диковинным. Итак, за мной
гонятся, а я убегаю. Улепётываю изо всех сил, но оторваться не полу-
чается. Не могу убежать. Бегу в гору и слышу за спиной постоянное
сопение, постоянный говорок: «Не убежишь, поймаю, пойдешь в
тюрьму. Из-за тебя столько людей сбил!». Слыхали? Не он виноват,
не те, кто несчастных пихнул под колеса, а я, видите ли, который сто-
ял в стороне. Бегу, в себе всю эту несправедливость переживаю, по-
нимаю, что никому ничего не докажешь, а он с чувством негодования
всё это говорит, как будто он прав и всё сопит за моей спиной, не от-
стаёт. Бегу, мне тяжело, задыхаюсь, да и не виноват, за это обидно и
больно, и всё это в страхе, в паническом страхе. И только я совершен-
но обессилел, только решил остановиться и сдаться преследователю,
полагая, что хоть мгновенье, но передохну, даже думаю, пусть убива-
ет, за то время пока бить будет или вести куда-то, передохну обяза-
тельно, как сразу же картина изменилась, преследователь исчез, а я
оказался в заплеванном дворике. И тут же, на моих глазах, на глазах
милиции, которая тут же стояла, убивают старика, режут ножом. Ми-
лиция смотрит на убийство и с места не двигается. Я кидаюсь к убий-
це, хочу помочь милиции в его поимке, но тут происходит странное.
Милиция хватает меня, заворачивает мне руки за спину и при этом
один из них мне на ухо шепчет: «Возьмёшь на себя!». Я стал выкру-
чиваться, действовать их методами, стал пугать их, угрожать им, хотя
сам при этом бесконечно
милиции, там везде грязь, сырость, запах мочи, а в голове молоточком
бьёт мысль: «Вот сейчас будет решаться моя судьба. Меня будут доп-
рашивать, обвинять, быть может, засудят и расстреляют, а для них это
всё не имеет значения. Жизнь моя, моя судьба, их нисколько не зани-
мает». И знаете, ощущение такое, что из под ног ушла земля, что мир
лопнул, и тут же видишь безразличное ко всему морщинистое лицо
старухи-уборщицы, которая трёт рваной тряпкой щербатый пол и по-
нимаешь, что это только твоя беда, твои проблемы, и от этой мысли
так нехорошо, так одиноко, так холодно. Посадили меня в камеру к
ябедам, предателям и беспробудным пьяницам. Камера небольшая,
все друг у друга на виду, спрятаться, укрыться негде, пожаловаться,
понимания найти не у кого. Вокруг уродливые, отвратительные лица,
тупые безразличные глаза, которые если и загораются иногда, то од-
– 396 –
ной только ненавистью. Там же, в камере, при всех, происходит не-
правый допрос, меня запугивают, мучают, больно бьют. И те и другие
оказывается, заодно, и милиция, и уголовники, все объединились про-
тив меня, все они злые, глухие к словам, слепые к слезам, лупцуют
меня, чем попало, лупцуют больно. Я смирился, сдался им на радость,
они бить перестали. И, тут я заметил, что дверь в камере открыта.
Рванулся и выбежал из камеры. В коридоре много людей, милиции,
каждый мог меня схватить, но им было не до меня. Они шли все куда-
то по коридору в одну сторону, чего-то рассматривать. Я шёл мимо
них, боялся бежать, чтобы не вызвать подозрения и напряжённо ждал,
что вот-вот за спиной раздастся крик: «Держи его!». Но крика не по-
следовало. Я вышел из отделения и побежал. Я бежал от них, бежал со
страхом, забегал в какие-то дворы, приглядывался, прислушивался –
нет ли погони, боялся всякого шороха, дрожал как осиновый лист на
ветру и, вдруг – появились люди. Неприятные на вид люди, но у меня
не было выбора, я им всё рассказал и попросил помощи. Они пообе-
щали помочь. Пообещали отправить в другой город, сказали, что я
должен подождать до вечера. Я прогуливался, ждал, хотя точно знал,
что именно они меня и продадут. А город мрачный, чужой, и я в этом
городе, как белая ворона. Все меня замечают, показывают на меня