ЛЮБЛЮ

Дьяченко Алексей Иванович

пальцами, шепчутся, а я всё хожу, как загнанный волк и жду развязки.

И вот, развязка наступила, – я увидел знакомые лица. Те, неприятные

на вид люди, которые обещали помочь мне, переправить в другой го-

род, шли вместе со знакомыми мне лжемилиционерами, говорившими

«возьмёшь на себя», лупившими меня в камере. Сомнений не было,

они меня продали. Мне бы лечь на землю, притаится, переждать пока

они пройдут, но нервы сдали, я побежал. Они

заметили меня, кричали

«стой», стреляли, и начался гон. Они гнали меня, и я бежал. Бежал, но

сил на беготню уже не было, стал искать, где б спрятаться. Забежал в

дом, потянул на себя ослабевшими руками тяжёлую дверь, за ней дру-

гую, такую же тяжёлую, и, вдруг – стена. За дверьми оказалась про-

стая стена. Обычная стена с облупившейся штукатуркой. Я стоял,

ждал ареста, рассматривал стену – и мне казалось, что весь мой страх

именно в том, что она облупилась. Казалось, что если бы она не облу-

пилась, не была бы в таком безобразном виде, то и страха, такого, ка-

кой есть, не было бы. Это я уже потом, проснувшись, объяснить себе

– 397 –

пытался. Раскручивая мысль с конца, всё это можно понять и объяс-

нить так: будь там, за второй дверью, пропасть, чудовище, или какая-

нибудь, пусть даже стена, но стена страшная, вся в кровавых шипах, в

чём-то эдаком, всё это своей значительностью, необычностью, может,

и ужаснуло, но при этом, хоть на мгновение, да удивило, порадовало

бы. В том смысле, что душа получила бы пусть мимолётную, но воз-

можность для отдыха. По крайней мере, не примешивалась бы к стра-

ху та брезгливость, ибо всё до отвращения знакомо, обыденно, вся эта

грязь, нищета, которая ни удивляться, ни отдыхать не даёт. И вот, я

стою у этой стены, жду ареста. Судорожно ищу, за что удержаться,

чем мне эти мгновения жить. И, волей-неволей, поиски мои кончают-

ся тем, что я начинаю с жадностью рассматривать поганую стену, что

передо мной. На неё мне смотреть противно, но я себя заставляю

смотреть. Вон, под ржавой трубой стена чёрная, а там с краю и вовсе

виден кирпич, тоже чёрный от времени, мёртвый. Рассматриваю, по-

тому что знаю – это мои последние секунды. Сейчас войдут, и всё

кончится. Убьют, и ничего не будет. Не будет стены, не будет даже

отвращения к ней. Но меня не убивают и, как вскоре выясняется, бо-

лее не преследуют, даже напротив, я где-то в подвалах этого города

устраиваюсь на работу. Даже вроде как будто в их милицию. На мне

новенькая форма. Китель,

галифе, блестящие сапожки, весь затянут

ремнями со скрипом, на поясе кобура с револьвером, и мы с помощ-

ником моим теперь сами издеваемся над другими. Вызываем человек

пятьдесят, заводим их в одну большую комнату, даём им всем стихи и

говорим: учите назубок, через пять минут будете рассказывать без

бумажки, кто не расскажет – тому пулю в лоб. И тут же, без обещан-

ных пяти минут, начинаем опрос. Выкликаем фамилии по алфавиту, а

то и так, на глазок, того, кто не нравится. Вытянул я одного такого,

отвечай, говорю, не выучил, пеняй теперь на себя! Хватаю и тащу его

куда-то, в какой-то там специальный кабинет, в ту комнату, где их ис-

полняют, отстреливают. Тащу его, а он дрожит, всё зубрит на ходу

данное ему стихотворение, не понимает, что всё это насмешка, злая

игра, в которой нет ему шанса. Я смеюсь, глядя на эти его потуги.

Смеюсь и злорадствую. И вот вроде как душе моей стало спокойно, то

есть – и в этом городе сумел пристроиться. И напарник не ублюдок, а

нормальный и даже симпатичный парень, есть у нас с ним взаимопо-

– 398 –

нимание. Короче, не один теперь в этом городе. И вдруг, когда, отведя

очередного «поэта», вернулся я в ту большую комнату, где стоял го-

мон, где все лихорадочно вслух зубрили стихи, этот мой напарник,

родственная душа, протянул мне бумажный лист с текстом и мило

улыбаясь, сообщил, что следующий, оказывается я. Так и сказал:

«Знаешь, а ведь следующий – ты». И так спокойно это сказал, с какой-

то даже теплотой в голосе, если не сказать, с любовью. Сказал и по-

смотрел мне в глаза. И тут я понял, что из охотника превратился в

жертву. Хоть до конца ещё и не верил в то, что это так, думал, шутит.

А что? Ведь мы с ним приятели, думал я, ведь он такой хороший, он

душа-человек, он единственный, кто хотел меня слушать и потом – он

так ласково смотрит! Да, без сомнения, всё это шутка, он шутит, не

может быть, что это правда. Но он не шутил, он вышел за дверь и ввёл

в комнату, в эту страшную комнату, где зубрили стихи обезумевшие,

обречённые на смерть люди... Кого бы вы думали? Мою мать! Ввёл её

с почтением, как вводил бы мать своего лучшего друга. Даже более

того, как вводил бы мать своего непосредственного начальника.

И мать шагала гордо в его сопровождении, воспринимала всё спокой-