ЛЮБЛЮ

Дьяченко Алексей Иванович

Я в вашу попрошусь семью,

Как только стану... Э-э-э...

– Забыл.

Смотри вперёд, открыв глаза, и руки погрузи в работу,

Знай и живи одной заботой о светлом дне своей страны

О том, что нужно всему миру.

Борись, чтоб не было войны.

– Где-то что-то напутал, но в целом немного переврал, такие бы-

ли стихи и нет бы сказать «плохо». Нет, тесть никому ничего впрямую

не говорил, такой был

у меня тесть. Не говорил правды даже маль-

чишке. Хотя надо понять его, время научило быть таким. Вы видели

картину художника Пузырькова «Иосиф Виссарионович Сталин на

крейсере «Молотов»? Не видели? Вот. А, тогда в Третьяковке такие

картины висели. Такое особенное время было. А изменилось время – и

тесть изменился. После смерти Генералиссимуса зашёл к ним и тестя

будущего не узнал. Пьяный, счастливый, кричит на плачущую жену,

как мужик невоспитанный, чего ранее никогда себе не позволял. По-

дождите. Вру! Обманываю честное собрание. Это всё не после смерти

«сухорукова», а как развенчали, или нет, когда выволокли. Да, да. Вы-

волокли за ноги из гробницы, вот тогда его жена и голосила. Как раз

по этому поводу голосила, а тесть при мне на неё кричал. «Плачь, ду-

ра, громче, когда сын ключницы Русь крестил, да идола Перуна тащи-

ли волоком, так тоже многие плакали, бо слишком уж привыкли к ис-

тукану». Тогда же, спьяну, стал каяться, говорить, что за тридцать

сталинских серебряников продал душу. Красиво говорил. «Было мне,

Илья, тридцать три года, а Нового завета не имел, идущие следом на-

– 382 –

ступали на пятки, торопили, говорили: «Иди быстрей», вышестоящие

интересовались: «Что выбрал, голубчик, серебро или крест?». Да,

приходилось тогда выбирать. Страшно мне показалось, не имея своего

слова, на крест идти, а серебряники в самый раз пришлись. Дочки

росли, хлеба просили». Долго он мне в тот день объяснялся в любви,

оправдывался, от неверной дороги предостерегал. Он, старый Лис, на-

до отдать ему должное, любил меня. А жена моя, дщерь его младшая,

тогда смешная была. Помню, сел с ней рядом, она стихи Пушкина чи-

тала, говорю, почитайте мне вслух. Стала читать. Я смотрел на её

влажные, розовые губки, на их движение, слушал голос её. Да, и не

выдержал, поцеловал. В тот же день, перед уходом, тесть будущий, по

правилам гостеприимства, снова в гости приглашал и ей велел про-

сить меня об одолжении. А я её спрашиваю при отце, будет ли она,

как сегодня, мне Пушкина читать?

Она покраснела, но нашлась, отве-

тила: «Буду, но только другую страницу».

Ватракшин рассмеялся и стал задумчиво твердить:

– Так-то, так-то, так- то, – опомнившись, оглядел гостей и ска-

зал. – Как жизнь-то бежит. Да, Нина была натурой возвышенной. А,

кстати, вы знаете, что такое возвышенное? Это великое, в природе, в

жизни и в изображениях искусства, определяемое в качестве великого

не со стороны количества, которым оно превосходит сравниваемые с

ним явления, но по его особенному эстетическому действию на чело-

века. Да. Это я ещё тогда учил, чтобы умным казаться, как собственно

и то, что я о народе и о путях его вам говорил вначале. Сам я не знаю

ни народа, ни путей его, ни того, что на самом деле возвышенное, – он

усмехнулся и продолжал. – Сколько лет прошло, а смотрите, всё хо-

чется умным казаться! Но теперь-то я с Фёдором Лексеичем посме-

яться над этим могу, а тогда, прежде... Кто я был тогда? Ни мясо, ни

рыба, даже не рак, который на безрыбье хорош. Так, рачок, водяной

ослик. Был беден, питался водой из под крана и мундиром от карто-

феля. Носил штанищи, брюками я их назвать не осмелюсь. Штанищи

с огромными пузырями на коленях и ещё кое-где. А бахилы? Дырявые

бахилы мои, они всегда просили каши. От меня плохо пахло, сверст-

ники чурались моей компании.

– 383 –

– Ой! Да, вы наговариваете на себя. Я вам не верю. Не могли вы

ходить таким, – обворожительно глядя в глаза Ватракшину, заметила

Марина.

Ватракшин внимательно посмотрел на неё, тряхнул головой и,

сменив в своём лице грусть на весёлость, ответил:

– Ну, если что и приукрасил, то самую малость. Ты иди, Мари-

на, прогуляйся. Мы тут с Фёдором Лексеичем о делах поговорим.

Марина встала и, не сказав ни слова, послушно ушла. Проводив

её взглядом, Ватракшин в разговоре, как будто перескочил на другую

тему, на самом же деле всё это было продолжением рваных бахил.

– Ненавижу воров, – говорил он, – хотя сам воровал.

Заметив улыбку на лице у Фёдора, которую тот просто не сумел

скрыть, Ватракшин, возможно, собиравшийся закончить этими слова-

ми воспоминания юности, или только скользнуть по теме воровства,

углубился, стал объяснять себя, дотошно доказывая свою правоту.

– Я воровал до Москвы, но как приехал в столицу, то как отре-