Каролина

Соммер Мэри

Кейлет даже потребовала присутствие в Виарте Айвора с отрядом лучших людей. Это совсем, нет… совсем меня не кольнуло.

– Потому что народ увидел, что такое возможно. Если правильно направить, гнев может быть сокрушительной силой.

Тогда он странно посмотрел на меня. Я уже знала его взгляд, я видела в нём – перед поцелуем совсем близко – отражение собственной потерянности. Теперь в ясных глазах Охотника притаилась тень. Такую же я замечала в глазах Айвора. И Кейлет… Может, это я заражаю людей?

На

кровати в моей комнате меня уже ждало светлое платье из льна такого мягкого, что от шёлка не отличить, – Куара прислал. Рядом был аккуратно разложен летний плащ с капюшоном: Клэрис сразилась со складками и все их победила. Я убедила помощницу, что смогу собраться самостоятельно, и посоветовала ей провести всю ночь со своим капитаном.

Хоть бы она так и поступила.

Я сбросила одежду, которая за день пропиталась запахом трав, настоек и, благодаря Диддерио, ещё и алкогольными парами. Наскоро обтерев тело влажным полотенцем, я натянула нижнюю сорочку подлиннее и нырнула в платье. Туфли с серебряными пряжками были чуть великоваты: пришлось поджать пальцы и потренироваться ровно переступать в них. Впрочем, я ведь распила целую бутылку вина с комендантом – неровность походки будет уместной.

Вдох, выдох, вдох… Это маскарад, всего лишь маскарад. Я долго смотрелась в зеркало, не оценивая, а запоминая отражение, после чего схватила чёрную бархатную маску, перебросила через руку плащ и вышла.

Дозорный у лазарета открыл мне дверь. На этом посту многие успели подежурить, и все научились соблюдать ритуал молча, но сегодня случай был особый. Он кивнул на платье:

– Собираетесь на карнавал в городе?

– Да, вот только проверю всё напоследок. Но раз уж ты спросил… – Я коснулась его плеча. – Ты мог бы попозже, когда стемнеет, организовать мне повозку?

Ему нельзя было покидать пост. Не дожидаясь возражений, я сунула лучину в факел на стене и прошла дальше. Дверь у меня за спиной скользнула на место. Вот и славно.

От тлеющей щепки я зажгла свечу, и размытые в фиолетовых сумерках формы вновь обрели очертания. Я поморгала, чтобы привыкнуть к полумраку, обернулась и прошептала:

– Как можно думать, что Боги забыли о нас, если лазарет уже который день, словно специально для нас, пустует? Нет других больных, нет любопытных глаз и ушей.

Второй раз я могла похвастаться таким везением. В этот – единственным пациентом была Мия: она сидела на краешке постели в самом дальнем углу, свесив вниз перебинтованную ногу. Простыня смята, одеяло перекручено, но ни одной вмятины на подушке.

– А мне сегодня чудится, что неприступные стены Нуррингора стали тоньше бумаги, через которую можно подслушать даже мысли, – ответила Мия. – Дозорный точно не войдёт?

– Прежде никто сюда не врывался.

Айвор качественно выдрессировал своих псов. Побывав в Виарте, я порой с ужасом представляла других достойных кандидатов на этой должности. Делами в Нуррингоре вполне мог заправлять какой-нибудь Ренфолд, раз уж для дел иных (со своей шляпой и приобретённой хромотой) он слабо годился. Диддерио мог бы подняться выше –

и по ступеням власти, и по тем осязаемым, что ведут в светлые комнаты. Однако королевский суд в Нуррингоре вершил Айвор. И как же при этом ворчать, что Боги забыли о нас?

Сегодня я не стеснялась заискивать. Готова была на коленях каяться в грехах – недавних и забытых, – лишь бы завтра утром было за что поблагодарить.

Вечер быстро таял в сумерках, как таял свечной воск. Обменявшись молчаливыми кивками, прячась в густых тенях, мы с Мией принялись одновременно раздеваться. Она стянула тюремную робу и с остервенением отбросила её на пол. Прямо так, на голое тело, Мия натянула моё платье – второй нижней сорочки у нас не было. Зато туфли пришлись ей впору.

– Совсем забыла, как ощущается на коже такая ткань. – Мия боязливо коснулась кружевной оборки на груди. – Но я привыкну снова, я… Они уже выбрались, как думаешь?

Об этом я спрашивала себя, пока шла сюда и говорила с дозорным, пока непослушными ледяными пальцами шнуровала корсаж на спине Мии. Зачем вылила остатки хорошего вина? Нужно было принести их сюда: утопить страх, протолкнуть комок в горле.

Охотник сказал, что помимо Сергора они сумели сговориться с одним из вестников, которые отвечали за рабочих в шахтах. Задача этого второго сообщника не требовала больших усилий: просто не вытащить на поверхность четверых.

В ответ на мои мысли со двора донеслись голоса и приглушённый звон цепей. Остальные заключённые как раз возвращались с Разлома – небольшими группами, по очереди, как предписывал давний указ Диддерио. Больше всего комендант боялся, что большая толпа заключённых устроит громкий бунт.

А надо было опасаться тихого заговора.

На вопрос я так и не ответила, а Мия не стала спрашивать снова. Тогда я задала свой:

– Скажи, до того, как ты вместе с именем Лизы Колтон присвоила себе её пожизненный срок за измену королю, каким был твой?

Стянутая корсажем, похожая на тонкую статуэтку, какие в замысловатых танцевальных позах украшали каминные полки дворца в Виарте, Мия повернулась ко мне.

– А ты знаешь, Каролина, какого цвета были мои волосы на солнце? – она неловко улыбнулась.

– Какого?

– Мама говорила, что они как смесь расплавленной меди, белого вина и абрикосового варенья.

Я накрутила на палец рыжую прядь. На фоне побледневшего лица она приобрела багряный оттенок.

– Они и сейчас такие, Мия.

– Правда?

– Правда. Как варенье из самых спелых и сочных абрикосов. Завтра твои волосы засияют под открытым небом… – Ну а сегодня, ненадолго, нам нужно их спрятать. – Присядь.

Мия села на угол койки, а я отошла к шкафу с лекарственными настойками. Там, под замком, ключ от которого был только у меня, на нижней полке за бутыльками из непрозрачного зелёного стекла хранился завёрнутый в лоскут ткани светлый парик. Куара прислал его несколько дней назад, раздобыл в местном борделе. Оттенок чуть отличался – золотистый против моего пепельного. Ну ничего, под капюшоном плаща, под покровом ночи… да и вряд ли нуррингорские псы тонко различали оттенки женских волос.