Каролина
Шрифт:
– Что за глупости?
– У тебя лучшая комната. – Клэрис загнула сразу мизинец и безымянный палец. – И лучшая служанка – то есть, я. Да и не станешь же ты отрицать свою некоторую власть. Ты наша королева чёрной крепости.
Ах, Кейлет узнает – обзавидуется!
Я поднялась из-за стола и с наигранной строгостью сказала:
– Благодарю тебя за помощь и бесхитростную лесть, Клэрис, но уже поздно. Отправляйся-ка спать, пока…
Пока ты не вздумала выбирать для меня короля.
Сообщник
Крепко
После возвращения из Виарта прошло пять дней: синяки побледнели, буря в душе улеглась, а в зеркалах перестали мерещиться руки, сжимающие моё горло. Где-то снаружи королевство нарядилось в траур по безвременно усопшему правителю. В Нуррингоре смерть была событием будничным, поэтому её никто не праздновал.
Я в последний раз посмотрела в остекленевшие карие глаза и накрыла ладонью веки.
Главному надзирателю Пекарни, господину Сергору, недавно исполнилось сорок. Его не то чтобы почитали, однако и ненавидели весьма сдержанно. Под его чутким руководством заключённые добывали кровь земли – замену крови человеческой для межей. А если межи сыты… что ж, это все знают. Поэтому работники пекарни не ленились: тяжёлыми молотами дробили пласты породы, добытые в Разломе, и грузили осколки вместе с древесным углём в раскалённые печи. Дабы облегчить труд подопечным, надзиратель придумал оставлять им одну свободную руку – вторую цепью приковывали к железным кольцам в полу.
Молоты также находились в плену каменного стола. Видно, надзиратель опасался, что во время работы то или иное орудие может случайно выскочить из потных пальцев осуждённых и прилететь ему в голову. Напрасно боялся. Сегодня утром – быстро, бесшумно и без соответствующего приказа свыше – у надзирателя остановилось сердце. Когда я прибыла на место, мне оставалось только закрыть ему глаза.
Пекарня остановилась. Пока двое вестников молча выносили тело, работников – те не слишком огорчились – отправили обратно по камерам.
– Рухнул прям на том же месте, где стоял, – послышался из коридора чей-то доверительный шёпот.
Через минуту стихли голоса, шаги и звон оков. Я осталась в восточной башне одна. Гудели разветвления труб, по которым из огромной печи и куда-то через все этажи текла горячая кровь земли. Сквозь затворки на меня полыхнуло жаром – волосы взмокли, ткань платья прилипла к телу. Наверное, зимой все мечтают работать здесь. Не мечтать же им о солнечных берегах Лорга.
Я обошла столы с безмолвными сегодня молотами на цепях и нырнула в боковую дверь за печью. Здесь у господина Сергора была комнатка, чтобы поесть, заполнить журнал или просто отгородиться от шума.
Раскрытая тетрадь лежала на столе. Перед смертью надзиратель успел посчитать, сколько сырья добыли в Разломе за последнюю неделю и какой из этого получился выход. Да уж, все бумажные дела – от расходов на кухню до хранившихся в тетрадях главного коменданта расходов человеческих – в Нуррингоре велись кропотливо. Наверняка заслуга Айвора, он свои подписи на приказах также оставлял крайне вдумчиво. Я часто наблюдала за ним во время работы. Научилась угадывать тот самый момент, когда перо вот-вот отправится в держатель, щёлкнет
Я безучастно стряхнула воспоминания и села на чужой стул. В журнале господина Сергора я надеялась найти подробности несчастного случая, в котором пострадала Лиза Колтон. Настоящая Лиза Колтон. Никто не просил меня об этом, но вдруг спросят когда-нибудь? Тогда я смогу ответить, что взрыв был маленьким, ранения – незначительными, а боль… боли почти не было.
На титульной странице журнала стояла дата первого дня зимы текущего года. Из-за морозов цифры были поменьше. Пустая колонка, размазанная клякса, несколько зачёркнутых имён… Ветхая кожаная обложка, видно, переходила по наследству от исписанной тетради к новой: из надорванного кармашка торчали сложенные листки, обломки перьев и несколько монет.
Я закрыла журнал. Нехорошо без спросу заглядывать… И открыла снова. Мёртвому хозяину всё равно, а Боги и за грехи пострашнее наказывать не торопились.
Первый листок оказался вырванной страницей из книги: любовное стихотворение на рокнурском. Беглый взгляд выцепил слова «холмы», «розовый» и «дрожь».
– Да вы были романтиком, господин Сергор. – Я сложила страницу. – С отвратительным вкусом в поэзии, но всё же.
Следующими мне попались приказ об уменьшении рабочих часов для заключённых, чертёж рыбацкой лодки и список адресов в Виарте – судя по названиям, адресов борделей. Ничего интересного или важного. Я закрыла журнал.
И снова открыла.
Из кармашка выглядывал уголок чего-то, ещё мною не изученного. Телом овладело знакомое, почти болезненное любопытство. Это оно привело меня в восточное крыло дворца и заставило срывать простыни с похороненных картин. Да и в Нуррингор, наверное, тоже. Любопытство подговорило одиночество, и они вместе привели меня к Айвору.
А теперь я достала из волос шпильку и азартно ковыряла застрявший лист. Тончайшая бумага была сложена во много раз и через полминуты стараний развернулась передо мной большой подробной картой Нуррингора и окрестностей. Стены, четыре башни, подписанные сторонами света. От ворот расходились дороги: в Виарт (туда, где много борделей), в соседний городок, откуда был родом Куара. В лес… Разлом раскроил его ломаной линией. Среди обозначенных жирными точками мёртвых деревьев я нашла складки по краям Разлома, пещеры межей. Кажется, вон в то заштрихованное пятно я провожала на смерть Рико Сонтьери.
Карта отправилась обратно в кармашек. Находиться внутри Нуррингора почему-то было не так страшно, как смотреть на него сверху. Я встала из-за стола и направилась к шкафу, где хранились более ранние журналы.
Скрип. Не то, нет… Здесь только цифры. Корешки таращились на меня: то ли осуждали, то ли упрашивали избавить от толстого слоя пыли. Скрип… Я опустила голову. Одна криво уложенная половица также осуждала моё разгуливание вдоль чужих полок. Хм.