Каролина
Шрифт:
Я сдержала нервную ухмылку. Так кто здесь главный, комендант?
Золотая корона с герба уставилась на меня: казалась раскалённой, казалась отравленной.
– Господин Диддерио! – С усилием взявшись за ручку, я обернулась. – Я вернусь.
– Буду ждать с нетерпением. – Он шутливо поклонился. – Но вы уж постарайтесь проявить себя во дворце, не разочаруйте королеву. Наша королева, знаете ли, не жалует тех, кто её разочаровывает.
Предатель
Не знаю, бывала ли я в Виарте. В городе огней, мощёных улиц и витражных окон; на островке показного благополучия, где по вечерам меж не кричал комендантский
Давнюю столицу мидфордских королей война почти не коснулась, ведь новый король присмотрел её для себя. Выпотрошенный, зачищенный и в ту же ночь занятый новыми хозяевами, дворец на Рассветном холме насмешкой возносился к небу.
Смотрите, люди, теперь это наша земля! И вы, Боги, посмотрите. Нам и без вашей благодати славно живётся. Но Боги не смотрят. Иначе их гнев давно сравнял бы с землёй Рассветный холм, разворотил мощёные улицы с витражными окнами и обратил городские огни смертоносно пылающей волной.
Я не помню себя в Виарте. Но я помню ненависть. И ненависть эта клокотала во мне, пока красивый экипаж с большими колёсами и бархатной отделкой проезжал посты караула.
Два дня в дороге, обыск и допрос в тесной комнатке без окон (чтобы не слишком скучать по Нуррингору); беседа с главными королевскими – здесь все должности обшивались такими словесными кружевами – советником и казначеем, которые и отправили за мной экипаж; благословение от королевского капеллана. Под чутким наблюдением хранителя печати я оставила свою подпись под списком «прав и обязанностей».
Теперь мне предстояла встреча с королевой Кейлет.
Рядом ожидали двое других целителей: старик с заплетённой в косы бородой поверх расшитой мантии и рыжеволосый мужчина, показная безмятежность которого смотрелась бы убедительнее, перестань он щёлкать пальцами. Наверное, его тоже выдернули из привычной рутины и доставили в Виарт по приглашению, от каких не отказываются.
Нас сопроводили в тронный зал – тот самый, под круглым сводом которого короновались многие поколения законных королей Мидфордии. И один король-предатель. Кроме трона других сидячих мест не было, зато боль в ногах и пояснице помогали скрасить двухчасовое ожидание. К щёлканью пальцев добавился стук подошвы по плитам: молодой целитель решил размять ноги. Короткая остановка, взгляд в окно и на караульных у двери – каждый виток его беспорядочного хождения становился на шаг больше, пока целитель случайно не столкнулся со мной. Он, пробормотав извинения, отошёл. А я затолкала шершавый клочок записки под манжет.
Шёл третий час ожидания. Я думала о Соле. О Клэрис – справится ли? Самонадеянно представляла, как Айвор вернётся в Нуррингор и, не обнаружив там меня, разнесёт стены по камешкам, а главного коменданта отправит жить в яму. Время от времени я смотрела вверх – на потолок, откуда свисал на цепи огромный канделябр. Я начинала считать свечи, но после пятнадцатой шея уставала. Сколько же их было? Казалось, больше, чем во всех тавернах Рида; чем звёзд за плотной пеленой туч… и если зажечь их все, в огне сгорит весь Виарт. Образ получился ярким. Отдавшись ему, я чуть не пропустила, как в проёме увенчанного золотой аркой центрального входа появилась королева. Сопровождаемая двумя стражниками и шуршанием тяжёлого шлейфа, она ступила на ковровую дорожку: утихли шёпотки, согнулись спины, склонились головы.
Откуда-то я знала, как выглядит наша королева. Может, видела на портрете. А может – когда-то в прошлой жизни – вместе с толпой других зевак я вытягивала шею, чтобы рассмотреть её величество
Боги писали Кейлет густыми яркими красками. Широкий мазок – чёрные волосы шёлком заструились под тонким ободком короны. Алым пылали губы, янтарным блестели глаза. Когда кисти увязли, Богам пришлось взять мастихин: несколько смелых штрихов острым краем высекли изящные скулы, подбородок и тонкие ключицы в вырезе платья.
Боги писали Кейлет так, чтобы она стала определением красоты. В посеревшем после войны мире она вела собственную войну – с размытостью и блёклостью.
Шлейф мягко прошуршал мимо. Не сказав ни слова, едва взглянув на нас – сквозь нас, – Кейлет дошла до трона, развернулась и направилась обратно к выходу. Короткий приказ расслышал лишь страж – он поклонился, и королева удалилась.
Для Эналаи у Богов не нашлось ярких красок в палитре.
Целителей заводили в спальню короля по одному, а выводили через другой ход. Всё это действо походило то ли на плохо поставленную театральную пьесу, то ли на нелепое состязание с наградой в тысячу райнов. Так нам сообщил распорядитель королевских комнат, осанистый юноша с бледноватым лицом и дрожащим высоким голосом. О судьбе нерадивых лекарей в случае смерти короля он, впрочем, умолчал.
Меня пригласили последней. В светлый Виарт уже пришли сумерки, и вместе со стражами меня провожали длинные, почти осязаемые тени от коридорных канделябров. Эти тени, другие тени… тянулись за мной, норовя схватить за руки и обвиться вокруг горла, пока их не отсекли двухстворчатые двери королевской спальни.
Здесь царил полумрак. «Его величество плохо переносит свет», – шепнул мне распорядитель, передавая одинокую свечу. Как славно! Осматривать больного короля я буду в таких же условиях, в каких зашивала осуждённого в яме Нуррингора. По мягкому ковру я подошла к кровати. Всё вокруг наблюдало за мной: резные деревянные столбцы в четырёх углах, бахрома расшитого балдахина; вдоль стен – молчаливые караульные с гербом на груди, сгорбленный слуга с ночным горшком в руках и – в тени (снова тени!) спинки большого кресла – королева Кейлет.
– Откройте окно, пожалуйста, – попросила я шёпотом.
Кивнул распорядитель, неторопливо махнула рукой королева, и только после этого я услышала звук раздвигаемых штор. Вечерний свежий воздух вступил в борьбу с запахом рвоты, но прогнать атмосферу поминок не смог.
Я отодвинула край балдахина и склонилась над изголовьем. Король-предатель – завоевателем его полагалось называть вслух – лежал в обрамлении золотых вензелей, что украшали пуховые подушки. Но как ни назови, передо мной был немощный старик, набор хрупких костей, обтянутый иссохшей кожей. Казалось, она рассыплется в прах от самого лёгкого прикосновения. Нет человека, есть лишь болезнь…
Ты прав, Куара, человека нет… есть враг. И не болезнь его настигла, а расплата.
Я отвела со лба короля липкие волосы. Жара не было, наоборот, он показался мне слишком холодным. Почти мертвец, если бы не дрожащие веки и хрип вместо дыхания. Я коснулась пятен на его щеках и подбородке – ниже, под воротом кружевного воротника, пятна были твёрдыми и шершавыми, словно рыбные чешуйки.
Вдруг – с удивительной для умирающего старика силой – Эналаи сжал моё запястье. Глаза его распахнулись, заблестели… губы зашевелились не то в молитве, не то в приказе, и король прохрипел: