Герцогиня Эмили

Шедоу Аурелия

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь мы ждём, пока Лоренц очухается, и готовимся к худшему. — Льюис поставил чашку. — А заодно ищем этого торговца. Если он в Штейнбахе, его можно взять. Я займусь этим завтра.

— Я дам вам людей. Петер знает его в лицо.

— Отлично.

Я поднялась, чувствуя, как усталость снова наваливается на плечи.

— Пойду к нему. Матиас сказал, что ночью может подняться жар.

— Вы и правда собираетесь сидеть с ним всю ночь? — Льюис встал следом.

— Да.

—

Эмили… — Он помолчал, подбирая слова. — Он не привык, чтобы о нём заботились. После смерти отца он никого не подпускает близко. Может оттолкнуть вас, даже не осознавая.

— Я не боюсь, что меня оттолкнут, — ответила я. — Я боюсь, что он умрёт, если я не буду рядом.

Льюис посмотрел на меня долгим, странным взглядом. Потом кивнул.

— Тогда идите. А я пока подумаю, как поймать нашего крысёныша.

Я вышла в коридор и направилась к покоям герцога. За спиной слышался тихий смех Льюиса — он снова наливал себе кофе, и, кажется, находил в этом занятии какое-то особое удовольствие.

В покоях было тихо. Лоренц лежал неподвижно, но дыхание его стало ровнее, спокойнее. Я села на стул, снова смочила тряпицу и приложила к его лбу.

Он вздохнул во сне — и на миг мне показалось, что он улыбнулся. Но, наверное, просто показалось.

— Спи, — шепнула я. — Всё будет хорошо.

И сама не знала, кого больше уговаривала — его или себя.

Глава 32 Герцог приходит в себя

Глава 32 Герцог приходит в себя

Я задремала в кресле, когда услышала звук.

Сначала не поняла, что это — какой-то хрип, движение. Открыла глаза и увидела, что герцог пытается сесть. Лицо его было перекошено от боли, он опирался на здоровую руку, пытаясь приподняться, и глухо рычал сквозь зубы.

— Вы с ума сошли? — Я вскочила и метнулась к кровати, едва не уронив блокнот. — Вам нельзя вставать!

Он посмотрел на меня таким взглядом, что впору было отшатнуться. Даже сейчас, бледный, измученный, с перевязанным плечом и тёмными кругами под глазами, он умудрялся выглядеть устрашающе.

— Ты почему здесь? — рявкнул он, но голос сорвался на хрип, и вместо рыка получилось жалкое подобие. Он дёрнулся, пытаясь сесть выше, и зашипел от боли — рука не слушалась, рёбра отозвались острой вспышкой. Он рухнул обратно на подушки, стиснув зубы так, что желваки заходили на скулах.

Я перевела дух и села обратно на стул. Взяла блокнот, который уронила, положила на колени.

— Я здесь потому, что лекарь велел за вами следить. Чтобы вы не вставали, не пили и не делали глупостей.

— Матиас? — Он скривился. — Старый дурак. И ты туда же.

— Я не туда же. — Я говорила спокойно, глядя ему прямо в глаза. Это было непросто — даже сейчас, лёжа, он смотрел так, будто мог испепелить взглядом. Но я уже научилась не отводить глаза. — Я

здесь, потому что кто-то должен за вами ухаживать. Льюис ушёл ловить шпиона, служанки боятся вас как огня, а Матиас сказал, что ночью может подняться жар. Так что придётся терпеть меня.

Он молчал. Смотрел на меня с таким выражением, будто я была новой разновидностью насекомого, которое он никак не мог классифицировать. Потом отвернулся к стене.

— Уходи, — бросил он через плечо.

— Нет.

— Я сказал, уходи.

— А я сказала, нет. — Я взяла со столика кружку с бульоном — Марфа принесла его час назад и велела накормить герцога любой ценой. — Вам нужно поесть.

— Не буду.

— Будете.

Он резко повернулся и посмотрел на меня с такой яростью, что на миг мне стало по-настоящему страшно. Но я уже видела эту ярость раньше — в первый вечер, у камина. Тогда я отступила. Сейчас — нет.

— Ты что, не понимаешь по-человечески? — прошипел он. — Я не желаю, чтобы ты здесь сидела. Не желаю, чтобы ты меня кормила. Я вообще не желаю тебя видеть. Убирайся.

— Я понимаю. — Я поставила кружку обратно на столик и сложила руки на коленях. — Но, если я уйду, вы попытаетесь встать, упадёте, разойдутся швы, начнётся заражение, и к утру мы будем вас хоронить. Льюису это вряд ли понравится. И вашему замку, который сейчас готовится к осаде, — тоже.

Он замер. В глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, что я осмелилась говорить с ним так. Или злость, что я права.

— К осаде? — переспросил он тихо.

— Штауфен собирает войско у границы. Ваши разведчики видели. А в Штейнбахе объявился ваш бывший солдат, который теперь работает на Гризельду. Так что да, готовимся.

Он закрыл глаза и долго молчал. Дышал тяжело, но ровно. Я не мешала — просто сидела и ждала.

Наконец он открыл глаза и посмотрел на меня уже без ярости. Только усталость и боль.

— Дай сюда, — буркнул он, кивая на кружку.

Я протянула. Он попытался взять её здоровой рукой, но пальцы дрожали, и бульон расплескался на одеяло. Он выругался сквозь зубы и отбросил кружку обратно на столик так, что едва не опрокинул.

— Чёрт.

Я молча взяла кружку, зачерпнула ложку бульона и поднесла к его губам.

Он посмотрел на ложку, потом на меня. В его взгляде было столько презрения, что хватило бы на целый полк.

— Нет, — сказал он. — Только не это.

— Что именно?

— Ты не будешь кормить меня с ложки, как младенца.

— Буду. — Я не убрала руку. — Потому что иначе вы не поедите, а бульон остывает. Откройте рот.

— Я лучше умру.

— Это вариант, — согласилась я. — Но Льюис расстроится.

Он смотрел на меня с такой ненавистью, что я почти физически чувствовала этот взгляд. Но я держала ложку и не отводила глаз. Просто ждала.