Экспресс 'Надежда'
Шрифт:
– Курите?
– удивился Иван.
– Балуюсь. По старой памяти.
– Он как заправский курильщик помял папиросу, прикурил от зажженной Иваном спички. Ну так вот, дорогой мой. Экспресс никуда не движется. Мы стоим на месте и просто-напросто прокручиваем вашу историю. Как видеокассету. В любом направлении. А то, что вы наблюдаете там, - Руперт качнул головой в сторону окна, - вообще ничего общего с реальностью не имеет.
Он затянулся и пустил к потолку гирлянду колечек.
– Возможно, что вам и удастся удрать с экспресса. Человек
– Руперт сделал паузу, наблюдая за расплывающимися колечками. Ничего путного из этого не получится. Экспресс неподвижен. Но история-то движется. Вот и занесет вас куда-нибудь в мезозой, к тираннозаврам. Или в тридцатый век.
– В тридцатый не надо, - сказал Иван.
– И у тираннозавров делать нечего. Мне в год одна тысяча девятьсот сорок четвертый надо. Не пойму, что вы за человек, Руперт.
Фраза сорвалась с языка непроизвольно, сама собой. Иван понял ее абсурдность, когда было уже поздно. На лице Руперта промелькнуло подобие улыбки.
– Ладно вам, не смущайтесь. Все правильно. От своих ушел, к вам не пришел. И никогда прийти не смогу.
– Скажите, Руперт, - Иван увел разговор в сторону.
– Я один замышляю побег?
Руперт медленно загасил папиросу.
– Миклош Радноти спит и видит то же самое. Знаете, откуда я его выцарапал?
– Догадываюсь.
– Из могилы. За пять секунд до расстрела.
– Руперт помолчал.
– А он рвется обратно. Зачем? На верную гибель?
– А нельзя...
– Иван глотнул, - вернуть его домой, когда война уже кончится?
– Нет.
– Руперт покачал головой.
– Мы не можем ничего менять в вашей истории. Единственное, что в моих силах, это доставить гибнущего человека сюда, на "Надежду". Или...
– Он помолчал.
– ...Не вмешиваться ни во что.
Иван расстегнул пуговицу на воротнике гимнастерки.
– Ты поможешь ему, Руперт?
– он и сам не заметил, как перешел на ты.
– А как бы вы поступили на моем месте?
– Их взгляды встретились, и Иван вдруг ощутил острую гложущую боль под левой лопаткой. На миг перехватило дыхание.
– Думаете, легко возвращать человека на верную гибель? продолжал Руперт.
– Такого, как Радноти?
Боль достигла апогея. От нее темнело в глазах и кружилась голова. Руперт продолжал бубнить.
– ...Шел в колонне таких же обреченных, как и он сам, шатался от голода и слабости и шепотом повторял стихи. Чтобы не забыть. Попытайся он их записать, его бы пристрелили на месте.
– Чьи стихи?
– хрипло спросил Иван.
– Свои. "Подневольное шествие". Он записал их уже здесь, в экспрессе.
Руперт закрыл глаза.
– Я пытаюсь понять их и не могу. Я стараюсь забыть их и тоже не могу...
– Он помолчал. Произнес глухо, чуть нараспев: "Безумен, кто, упав, встает и вновь шагает..." Просто и ясно. И вдруг: "Товарищ, обругай. Вели мне встать! Я встану!"
Руперт совсем по-человечески скрипнул зубами.
– Зачем вставать, если
– Вам этого, действительно, не понять, Руперт.
– Иван опять перешел на вы.
– Разве мы с Миклошем похожи на самоистязателей?
– Нисколько, - Руперт мотнул головой и раскрыл глаза. Ни вы, ни Джордано.
– Как, и он?... Скажите, Руперт, это в самом деле великий Ноланец?
– А вы до сих пор не поняли?
– Как вам сказать...
– Боль утихла, и он интуитивно старался уйти подальше от разговора о Миклоше.
– Уж очень он...Спокоен, что ли. Ничему не удивляется, все принимает как должное.
– Тут вы, пожалуй, правы, - согласился Руперт.
– Он и там, на площади Цветов в Риме не удивился, когда я выдал ему дурацкое "хотите спастись?" Представляете? На костре, когда кругом пламя бушует! Но это мне еще понятно.
– Что вам понятно?
Вместо ответа Руперт слегка наклонил голову и плотно сжал зубы. "Чего это он?" - удивился Иван. Но тут в каюте зазвучал голос. Не Руперта. Голос принадлежал итальянцу:
– Подобно тому, как в этом равном по величине миру пространстве, которое платоники называют материей, существует этот мир, то и другой мир может быть в другом пространстве и в бесчисленных других пространствах, равных этому и находящихся по ту сторону его.
– Хотите сказать, он знал о вашем существовании?
– не выдержал Зарудный, Руперт кивнул.
– Он философ, не говоря уже о том, что гораздо старше вас и мудрее.
Иван достал из пачки очередную папиросу.
– Он тоже хочет вернуться?
– Да.
– Зная, что его ждет?
– Да.
Руперт встал, подошел к двери.
– Теперь вы знаете все, Иван. Подумайте. У вас есть выбор.
– Хорошо.
– Он тоже встал с кресла.
– Я подумаю. Но сколько бы я ни думал, это все равно ничего не изменит. Я должен вернуться. Понимаете? Должен.
Несколько секунд Руперт пристально смотрел ему в глаза. Чуть заметно кивнул.
– Ждите.
И медленно прикрыл за собой дверь.
Ночь он провел почти без сна. Ворочался с боку на бок, курил. Пытался читать. С недоумением обнаружил загнутые страницы: такой привычки за ним не водилось. Пробежал глазами отчеркнутые карандашом строчки. "Бык на лугу - это здоровый парень. Бык на арене - неврастеник".
"Не иначе как Руперт постарался, - решил Иван.
– Больше некому. Любопытно". Открыл следующую загнутую страницу.
Здесь был отчеркнут целый абзац. "Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе". Иван задумался, глядя поверх книги, потом хмыкнул и стал читать дальше. "Но тех, кто не хочет сломиться, он убивает. Он убивает самых добрых и самых нежных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки".