Экспресс 'Надежда'
Шрифт:
– Что это, по-твоему?
– Ступеньки для великанов.
– Почти угадал, - усмехнулся Игорь.
– Линия прибоя.
– Что-о?
– опешил Иван.
– Вот тебе и "что"! Мелеет Арал. А в последние годы особенно.
– Игорь повесил сумку на гвоздь у двери ближайшего домика. Полез в карман за ключом.
– Когда мы сюда первый раз приехали, вода вот здесь была. Закидушки прямо с веранды забрасывали. А теперь до воды километр топать, не меньше. Это за какие-то два года.
– И что же дальше?
– Дальше?
– Игорь щелкнул замком и открыл дверь.
– Если все останется как есть, высохнет море.
Иван представил себе бесконечную солончаковую степь на месте бирюзового приволья и зябко передернул плечами.
–
– Если бы только климат!
– вздохнул Игорь.
– Климат это цикличность. Спады, подъемы. Арал никогда не стоял на одном уровне. Но тогда амплитуда была - вверх - вниз. А теперь четко: спад и никаких подъемов.
– Почему?
– Почему?
– Игорь вошел в дом, споткнулся обо что-то, вполголоса помянул черта.
– Потому что Аралу каждый год 62 кубических километра пресной воды подавай. А где ее взять? Сырдарья уже давно в море не впадает. Амударья - лет пять. Выпили голубушку. Всю досуха. Аралу ни капли не оставили.
Он вышел на веранду в одних плавках, стройный, мускулистый, загорелый, до боли похожий на Мишку Курбатова.
– Скидывай одежду, чего стоишь? Искупаемся, позагораем. До вечера все равно клева не будет.
– И что - ничего нельзя сделать?
– спросил Иван, расстегивая пуговицы комбинезона.
– С Аралом-то? Отчего же - можно. Дать ему эти самые шестьдесят два кубика в год и дело с концом. Только где их взять - вопрос.
– Он спустился по ступенькам, прошелся, с удовольствием ступая по песку босыми ногами.
– Знаешь, чем я в школе увлекался? Ни за что не угадаешь. Экологией. Мечтал ученым-экологом стать. Может, и стал бы, вернись батя с войны. А так в техникум пошел. Политехнический заочно окончил. А от мечты только и осталось, что книги, да еще вырезки из газет и журналов. До сих пор собираю.
Песок и в самом деле был хорош: в меру горячий, он приятно согревал ступни, и лучи солнца ласково касались кожи, бодрящий ветерок с моря освежал лицо и грудь, рождая воспоминания о далеком беззаботном детстве.
– А зачем, и сам не пойму, - усмехнулся Игорь.
– По привычке, наверное. Перелистываю иногда от нечего делать. Любопытные мысли в голову приходят.
– Какие, например?
– Да все с Аралом связанные. Знаешь, когда Амударья впервые до моря не дошла? Когда Каракумский канал запустили... Тогда мне казалось, все правильно. А что вышло? Читаешь газеты и диву даешься. Без всякой пользы, в песок вода уходит. В оазисах заболачивание началось, поля гибнут. Возле Ашхабада подпочвенные воды поднялись, того и гляди, город поплывет. Что же получается? Без головы проектировали? На авось? С кондачка? А Приаралье без воды осталось. Дельта Амударьи высохла. Ондатроводческие хозяйства прахом пошли. Рыбоконсервный комбинат на ладан дышит. Тебе-то, наверное, невдомек, сколько раньше в Амударье да в Арале рыбы водилось. Лещ, усач, сазан, лопатонос, сомы двухсоткилограммовые. Где это все? Осетровые, да и не только они, на икромет вверх по Амударье поднимались. До самого Памира. А теперь как им быть? По суше добираться?
– Игорь усмехнулся и сел, подставив спину лучам солнца.
– Это ведь только в сказках сом себя за хвост зубами хватает и колесом посуху катится. А лопатоносу и того не дано: у него хвост, как у мыши, тонкий, длинный. Смешно, правда? А мне плакать хочется.
Несколько минут он молча пересыпал с ладони на ладонь золотистый песок, еще недавно устилавший дно Аральского моря.
– Водохранилище на Туямуюнском створе затеяли строить. На пять миллиардов кубов. Проектная отметка 127 метров. На первый взгляд опять же все вроде бы правильно, оскудела река, а поля поливать надо. Ну, а если в корень взглянуть? Туямуюн высшая точка оазиса! Построят водохранилище. Наполнят пятью миллиардами кубов воды. Фильтрация будет? Будет. И еще какая! А значит, по всему оазису грунтовые воды вверх попрут. Ты представляешь, Ваня, что такое грунтовка? Железо разъедает, бетон, гранит. А уж об органике и говорить нечего.
Он опять замолчал, глядя, как льются сквозь пальцы тонкие золотистые
"Тебе-то, наверное, невдомек..." - мысленно повторил Иван и растерянно улыбнулся. Дьявольски странно было сознавать, что ты чуть не вдвое старше этого мужчины, который убежден, что имеет дело с двадцатилетним юнцом. Мужчины, который лишь понаслышке знает о Турткуле его, Иванова, детства, Турткуле, которого, если верить Игорю, давно не существует, который смыла Амударья, тогда, в конце тридцатых, только-только подбиравшаяся к западной окраине города. Он вспомнил преисполненную неукротимой мощи необозримую гладь реки, клокочущие водовороты, не стихающий ни днем ни ночью гул стремительного течения, отчаянно дымящие буксиры с караванами барж, трехметровых сомов, которых всей артелью вытаскивали бреднями из затонов заросшие косматыми бородами уральцы. Ощутил во рту неповторимый, не сравнимый ни с чем аромат и сладость хорезмских дынь, после которых, сколько ни полощи, долго слипались пальцы...
Неужели это все ушло безвозвратно, кануло в небытие?
– Игорь, - негромко начал он и кашлянул.
– Ну вот ты знаешь все это, видишь, как вырождается на глазах целый регион... Неужели ты можешь так спокойно наблюдать это все?.. Почему не вмешаешься, не крикнешь: остановитесь! Что вы делаете, люди?!
– Пробовал, - угрюмо кивнул Игорь.
– Написал все, что думаю. Отпечатал в нескольких экземплярах. В обком отправил, в Министерство водного хозяйства, в Академию наук.
– И что? Неужели не ответили?
– Ответили.
– Игорь покачал головой.
– Деликатно ответили, вежливо. А смысл такой: занимайтесь, дескать, дорогой товарищ, своим делом, и не суйтесь в чужие.
– И ты успокоился?
– Успокоился?
– Игорь повернулся лицом к солнцу, запрокинул голову и закрыл глаза.
– Нет, Ванечка. Я не успокоился. Я размышлял, Ванечка. Долго-долго. Приблизительно так: а вдруг они правы? Ведь не может же быть, что все вокруг заблуждаются, и только я один - нет? Все сплошь слепцы, а я зрячий? Я иду в ногу, а целый полк - нет? Это во-первых. Теперь во-вторых. Люди, которым эти проблемы поручены, - не лыком шиты, надо полагать. Специалисты своего дела. Профессора, академики. Заслуженные, народные, признанные. Теоретики и практики. Со стажем, опытом. Собаку на этом деле слопали, пуд соли. С ними на равных биться надо. А я кто? Инженер-механик. И в экологии, извините, - пшик. Дилетант-любитель. Так что пусть все своим чередом идет. А время покажет, кто из нас прав. Вот ты - летчик. Как бы ты отреагировал, приди к тебе на аэродром, ну конюх, скажем, или свинопас и начни тебя поучать: не так к самолету подходишь, неправильно садишься, не туда летишь? Что бы ты ему ответил?
– Не знаю, что бы я ему ответил, - медленно, изо всех сил сдерживая гнев, произнес Иван.
– А тебе скажу: демагогия это все и софистика. Побоялся лезть в драку, вот и успокаиваешь себя побасенками. И уж если тебя на аллегории потянуло, я тебе другую ситуацию предложу. Выходит в круиз теплоход. Всеобщее ликование, ажиотаж, восторги. А ты вдруг обнаруживаешь пробоину ниже ватерлинии. Бежишь к капитану, а он тебе: занимайтесь своим делом, пассажир. Ликуйте, восторгайтесь. А в наши дела не лезьте. Ты что - тоже рукой махнешь? Дескать, время покажет, кто прав, а кто нет? Или вот еще: воздушный бой, "мессер" заходит в хвост нашему штурмовику. Ты это видишь и орешь: "Мишка, "мессер" сзади! "Мессер"! А он по запарке: "Отстань. Не мешай!" И ты отстанешь? Успокоишься? Я, дескать, предупредил, а дальше меня не касается? Время рассудит?!
Иван вдруг обнаружил, что кричит, срывая голосовые связки, ощутил режущую боль в горле: стиснул зубы и шумно выдохнул носом. Раз, другой. Зажмурился, встряхнул головой и открыл глаза.
– Извини...
Бледное расплывчатое лицо Игоря проступило сквозь красноватый туман.
– Не пойму, что на меня нашло...
– Глотку саднило, Иван хрипло прокашлялся.
– Прости.
Смятение и тревога на лице Игоря уступили место безмерному удивлению.
– Вон ты какой... Тихий, тихий, а...