Экспресс 'Надежда'
Шрифт:
– Та-ак...
– Иван опустил книгу.
– Уж не запугать ли ты меня хочешь, дорогой Руперт? Зря стараешься. Я знаю, на что иду. Меня дома никто не ждет. А у Мадьяра жена.
Он усмехнулся, выключил свет и, против ожидания, мгновенно уснул.
Вскочил по привычке в семь. Сделал зарядку. До краев наполнил бассейн ледяной водой и добрых полчаса плескался, вскрикивая и постанывая от пронизывающего холода. Потом докрасна растерся махровым полотенцем и, одевшись, отправился завтракать, каждой клеточкой ощущая
– Доброе утро, Иштван!
– Это было неожиданностью. Обычно Миклош появлялся к завтраку не раньше десяти.
– Как спалось?
В зале, кроме них, не было ни души. Даже люстры не горели, только бра вдоль стен. В золотистом полусумраке тонкое лицо венгра казалось отлитым из меди.
– Сегодня мы с вами ранние пташки.
Улыбка у Радноти была замечательная - ласковая и грустная, а сегодня еще и с оттенком тревоги. Или так казалось из-за освещения?
– Рад видеть вас, Миклош!
– Пожимая руку, Иван встретился с Радноти взглядом и понял, что освещение тут ни при чем: тревожные были у венгра глаза. Спросил, опускаясь в кресло: - Что-то случилось?
– С чего вы взяли?
– Вид у вас...
– Иван замялся.
– Неспокойный какой-то.
– Пустяки. Где вы вчера были после ужина?
– У себя.
– И мысленно: "Начинается". Что начинается, он еще не знал и сам.
– Весь чечер?
– Весь. А что?
– Так, ничего.
– Радноти безо всякой надобности взял салфетку, повертел, положил на скатерть.
– Я приходил к вам вчера, Иштван.
"Вот оно что... Чего это вдруг его ко мне понесло? Просто так? Не может быть. Ну-ну..."
– Вы слишком деликатны, Миклош. Наверное, не достучались.
– В этот раз я изменил своему правилу, Иштван. Решил, что между друзьями можно обойтись без условностей.
– Правильно решили.
– Иван продолжал смотреть ему в глаза и это стоило немалых усилий.
– Я просидел у вас почти три часа.
– И от нечего делать листали Хемингуэя, - осенило Зарудного. У венгра удивленно округлились глаза.
– Вы меня видели?
– Не вас, Миклош. Книгу. То, что вы в ней подчеркнули.
– Я?!
– Ну да. О быке на лугу. О мире, который ломает человека.
– Не надо меня разыгрывать, Иштван. Тут и без этого хватает загадок.
"Значит, все-таки Руперт, - подумал Иван.
– Все-таки Руперт..."
– Я плохо читаю по-русски, Иштван. Но подчеркнутые вами абзацы я осилил. И, честно говоря, это меня обеспокоило.
– Что именно, Миклош?
– Образ мыслей.
– Хемингуэя?
– Иван попытался увести разговор в сторону.
– Ваш, - вздохнул Радноти.
– Нельзя падать духом, Иштван.
"Дорогой ты мой человек!" - с жалостью подумал Иван и мысленно затянул "Катюшу".
– Абзацы в книге подчеркнул
К столу одновременно подошли официант и Джордано. Бруно поздоровался по-немецки кратко: "гутен таг".
– Доброе утро, синьор Ноланец!
– Иван как утопающий за соломинку ухватился за возможность переменить тему и повернулся к официанту.
– Мне овсяную кашу. А вам, Миклош?
– Тоже, - буркнул венгр.
– И мне, пожалуйста.
– Итальянец сел за стол и вопрошающе уставился на Зарудного.
– Откуда вам известно, что я родом из Нолы?
– Из школьной программы, - не моргнув глазом соврал Иван. В учебнике, он это прекрасно помнил, город Нола не упоминался. Но сейчас главным было направить разговор по другому, безопасному руслу.
– Ваши мысли о строении Вселенной...
– Вы не находите, что наш друг разительно изменился? прервал его Радноти.
– Этот внезапный интерес к мирозданию...
"Продолжай, Миклош, - подбодрил его Иван.
– Смейся надо мной, шути, измывайся. Я не обижусь".
Выразительные глаза Джордано переместились с Зарудного на Радноти. Итальянец понимающе улыбнулся.
– Все мы непрерывно меняемся, синьор Радноти. Из нас истекают одни атомы, притекают новые.
– Хотите сказать, человеку характерно непостоянство? усмехнулся венгр.
– Нет вещества, которому по природе подобает быть вечным.
– Выражение лица Джордано оставалось невозмутимым. Смеялись только глаза.
– Исключение составляет субстанция, именуемая материей. Но и ей подобает быть в вечном изменении.
"Ну вот и славно, - облегченно вздохнул Иван.
– Вот и прекрасно". Он уже не вникал в то, о чем они говорят. Он слышал их голоса, видел оживленные лица: то серьезные, то смеющиеся, и уже одно это успокаивало его и радовало.
– Коперник ставил Солнце в центре мироздания, - продолжал Миклош. Иван для него перестал существовать.
– Вы это отрицаете. Но тогда где, по-вашему, центр Вселенной?
– Нигде.
– Ноланец достал четки, положил на стол рядом со своим прибором.
– У Вселенной нет и не может быть центра. Она едина и бесконечна. И наше Солнце всего лишь одна из необозримого множества звезд.
Официант принес завтрак, но спорщики этого даже не заметили. Иван ковырялся ложкой в каше, беззвучно мурлыча "Катюшу".
– ...Смерть?
– Бруно прикусил нижнюю губу, упрямо качнул головой.
– Ее нет. Никакая вещь не уничтожается и не теряет бытия, но лишь случайную, внешнюю, материальную форму. Человек, увлеченный величием своего дела, не чувствует ужаса смерти. Он способен все обращать в благо. Даже плен использовать, как плод большой свободы. Даже поражение превращать в победу.