Экспресс 'Надежда'

Гацунаев Николай Константинович

– Во всем мире?
– оживился итальянец.

– Пока только у нас.

– Жаль.
– Джордано вздохнул.

– А меня обокрали!
– радостно сообщил Казбек.

* Спасибо [итал.).

– Обокрали?
– переспросил Миклош.
– Что вы имеете в виду?

– Патрон детонита умыкнули. Кусок бикфордова шнура. Коробок с запалами.

– Как умыкнули?
– Иван не верил своим ушам. Чего-чего, а краж в экспрессе не наблюдалось.
– Когда? Где?

– Шут его знает!
– беспечно ухмыльнулся взрывник.
– Вечером куртку

в шкаф повесил, утром беру - легкая. В карманы сунулся - пусто. Спички и те увели.

"В чахлой чаще чапарраля

Два ковбоя загорали",

– тревожно заколотилось в сознании.

– Да чего тут удивляться, - продолжал Казбек.
– Двери без запоров: входи, кому не лень.

"И судачили о том,

Как состряпать суп с котом".

– И кому здесь детонит нужен?
– в голосе осетина звучали тревога и недоумение.
– Не дай бог, еще запалит сдуру.

– Тебе-то какая печаль?
– Иван отправил ковбоев на все четыре стороны.

– Мне?
– Казбек обвел ресторан взглядом.
– Жалко, такая красота пропадет.

– Тебе что - нравится тут?

– Конечно, нравится. Кормят, ухаживают. Пахать не надо. Хочешь - в ресторан иди, хочешь - в кино, хочешь - на пляж... Девочки классные, - Он вдруг игриво подмигнул. "Кому это он?
– 3арудный недоуменно оглянулся. Блондинка за соседним столом отчаянно строила глазки.
– Понятно".

Им вдруг овладело странное чувство отчужденности. Миклош говорил о чем-то с Джордано. Казбек со вкусом и знанием дела заказывал официанту завтрак. Минуту назад все трое были близки ему, понятны и дороги и вдруг отодвинулись куда-то на второй план, и он уже не участник развертывающегося на сцене спектакля, а всего лишь нейтральный зритель.

"Чепуха какая-то!" - Иван отодвинул тарелку и встал. Медленно, как бы преодолевая непомерную тяжесть, Радноти поднял на него глаза.

– Уходишь?

Ни вопрос, ни тон, которым он был задан, ни даже непривычное обращение на ты, а выражение глаз Миклоша заставило Ивана зажмуриться и изо всех сил стиснуть зубы. Какой там к дьяволу нейтральный зритель, если сердце захлебывается болью и нет сил открыть глаза!

– Да, Миклош.

– Ну что же, - буднично, как ни в чем не бывало, произнес венгр.
– Всего хорошего, Иштван.

Надо было что-то ответить, внести ясность или, наоборот напустить тумана; надо было наконец просто попрощаться, но Иван только молча кивнул и, не оглядываясь, зашагал к выходу.

Оркестр заиграл вслед что-то печальное, кажется, "Прощание на берегу" Хольстрема, но Зарудный уже ничего не видел и не слышал.

У себя в каюте он долго стоял перед иллюминатором, машинально глядя на проплывающий мимо пейзаж. Теперь, когда побег с "Надежды" становился наконец реальностью, он неожиданно для самого себя вдруг ощутил тоскливую боль от предстоящей разлуки с людьми, которых еще недавно не знал и которые, оказывается, были ему теперь близки и дороги. Сознавая, что и они рано или поздно покинут экспресс, не могут не покинуть хотя бы потому, что стремление вернуться в

свою эпоху составляло главную цель и смысл их теперешней жизни, он все равно чувствовал себя виноватым перед ними за то, что уходит первым.

Перед глазами возникали то гигантский костер на запруженной людьми площади Цветов в Риме, то яма, в которой стоит Миклош Радноти, снизу вверх глядя на целящихся в него эсэсовцев. Странно, о себе он в эти минуты не думал. С ним все ясно: протаранить "мессер" до того, как тот успеет сбить курбатовский "ил", а там будь что будет.

За иллюминатором тянулся знакомый с детства пейзаж: барханы, солончаки, такыры... Потом из-за горизонта взошла огромная кроваво-красная луна, и он вдруг успокоился. Тщательно побрился перед зеркалом. Принял душ. Оделся. Сел в кресло, положил на колени планшет. И стал ждать.

– Товарищ!

Зарудный с трудом разлепил веки и тотчас снова зажмурился: ослепительно ярко светило солнце. Кто-то осторожно тряс его за плечо. Руперт? Но почему "товарищ"? Иван рывком вскочил на ноги и открыл глаза.

Человеку было за тридцать. Он был курнос. Из-под капюшона брезентового плаща выбивался чуб цвета спелой пшеницы. Поодаль стоял видавший виды мотоцикл с коляской. А дальше, насколько хватало глаз, простиралась выжженная солнцем равнина. На горизонте, величественно изгибаясь, брели пыльные смерчи.

Иван оглянулся. Позади был вагончик на обтянутых литой резиной колесах. К двери вела сварная металлическая лесенка и, судя по следу на пыльной ступеньке, с нее-то он только что и поднялся. Зарудный встряхнул головой, прогоняя остатки сна.

– С праздником!
– Голос у незнакомца был чуть хрипловатый. Доброжелательный голос. И взгляд тоже.

– С праздником?
– переспросил Иван.

– Ну да. Девятое мая сегодня, День Победы. Забыл?

– К-какой п-победы?
– запинаясь, спросил Иван, покачнулся, чувствуя, как земля стремительно уходит из-под ног, опустил руку на поручень лесенки.

– Ну ты даешь!
– добродушно восхитился незнакомец. Крепко, видать, вчера хватанули. Ладно, давай знакомиться. Игорь, - ладонь у парня была мозолистая, твердая. Мужская ладонь.

– Иван.
– Зарудный достал платок, вытер вспотевший лоб.

– Бывает, - сочувственно кивнул Игорь.
– Сейчас я тебе аспиринчика дам. Глядишь, и легче станет.

Он снял плащ, аккуратно сложил, сунул в багажник коляски. Отпер висячий замок на двери вагончика, достал веник, смахнул пыль с кирзачей.

– Тут одни мужики, так что не обессудь: за чистотой сами смотрим.

В вагончике царил прохладный полусумрак. За обтянутыми противомоскитной сеткой окошками виднелась все та же плоская - ни деревца, ни кустика - равнина. Иван повесил на крючок возле двери планшет и куртку. Огляделся.

– Вот так и живем, - Игорь задернул занавеску на окне. Да ты садись. Я утром ребят в Тулей отвез, к поезду. На праздник в Ургенч укатили. Завтра к вечеру вернутся.

"В Тулей, - мысленно отметил Иван, - к поезду. Завтра вернутся".