Анафема
Шрифт:
– Ты выглядишь бледной. Возможно ли, что в рану попала инфекция?
– Не знаю. Я промыла ее. Я просто...
– Подняв голову, я осмотрела комнату и убедилась, что прежнего мужчины больше нет. Действительно исчез.
– Я просто устала.
– Ты позволишь мне взглянуть на нее?
Ни в коем случае. Один взгляд заставил бы ее волноваться. Я и так переживала.
– Ты не врач. Какая мне польза от того, что ты посмотришь на нее?
– Я твоя сестра. Я хочу убедиться, что с тобой все в порядке.
– Я в порядке.
–
– Пожалуйста. Мне просто нужно немного поспать.
– Ты ведь скажешь мне, если станет хуже, правда, Мэв? Как ты уже говорила, мы должны держаться вместе.
– Если бы это было правдой, - пробормотала я себе под нос.
– Что это значит?
– Ты прекрасно знаешь, что это значит. Я видела тебя и дядю Рифтина. И будь благодарна, что это была я, а не Агата, потому что тогда ты бы точно оказалась перед тем лесом с вонкованскими солдатами, держащими тебя за спину.
Между нами воцарилась тревожная тишина, которая длилась слишком долго, и я подумала, не стоило ли мне оставить свои наблюдения при себе. Когда она наконец заговорила, то сказала.
– Мне жаль, что ты нас видела.
Несмотря на эмоции, которые я услышала в ее голосе, я все еще не могла заставить себя посмотреть на нее.
– О чем ты думаешь, Алейсея?
– Я думаю о том, что ..... Ну, что я люблю его.
Я перевернулась, надеясь увидеть на ее лице мгновенное сожаление о том, что призналась в подобном.
– Ты с ума сошла? Ты так жаждешь гнева Агаты, что не можешь сдержаться?
– Мы осторожны.
Мне не нужно было отвечать на это, так как она мгновенно опустила взгляд с моих глаз.
– Большую часть времени.
– Ты никогда не сможешь выйти за него замуж или завести детей, если только не сбежишь в самые отдаленные уголки этого забытого богом континента, а что это будет за жизнь, вне досягаемости цивилизации?
– Лучше, чем здесь. Но мы бы взяли тебя с собой.
– Она положила руку мне на плечо, и мне захотелось схватить ее и сжать в комок, такой же искореженный, как мое сердце. Черт бы побрал ее за то, что она всегда так невыносимо усложняет ситуацию.
– Я уже поговорила об этом с дядей Рифтином. Он возьмет нас обоих.
Обоих? Она что, лишилась рассудка? «Нет. Я не поеду.
– Ты останешься здесь? И выйти замуж за мужчину в три раза старше тебя? Который, несомненно, жаждет наследника, как и все остальные мужчины в этом приходе?
Мысль об этом вывернула мне кишки, но не хуже, чем видение того, как мы втроем бродим по бесплодным землям за пределами Вонковьи и Ливерии, в арктических районах за Гримвейлом или в палящих пустынях Ромисира - единственное место, где солдаты Вонковьи не потрудились бы нас выследить, потому что любое другое существо, обитающее там, непременно бы это сделало.
– Чего ты хочешь от меня? Думаешь, я просила влюбиться в него?
– Ты старшая, Алейсея.
Она невесело усмехнулась.
– Значит, я должна жить с тобой и мистером Моросом в твоем замысловатом поместье, каждый день смотреть ему в глаза, пока он насилует тебя в ожидании наследника? Или, что еще хуже, останусь и позволю Агате найти мужчину, который сломает меня?
Я была согласна с ней. Все варианты были непривлекательны.
– У меня нет решения. Я знаю только, что не доверяю дяде Рифтину в том, что он будет доводить дело до конца.
– Ты не знаешь его так, как я.
– Я в этом уверена.
– Я перевернулась на спину, снова повернувшись лицом к окну.
– Твоя любовь ослепляет тебя.
– Полагаю, чтобы понять это, нужно познать любовь мужчины.
Какими бы жгучими ни были ее слова, она была права. За моими ребрами было кладбище пустых шкатулок. Сундук, полный безымянных надгробий. Пустота, которая давала мне небольшую ясность, которую она отказывалась признавать.
– И я думаю, что ты самая большая дура, которую я когда-либо знала.
Между нами снова воцарилось долгое молчание, и я бросила взгляд через плечо, чтобы увидеть, как она вытирает слезу со щеки. Мы с Алейсеей редко проливали слезы. Наши жизни, настолько переплетенные с болью и печалью, что плач казался бессмысленным. Она приподняла одеяло и, несмотря на мою протестующую скованность и нежелание двигаться, подтолкнула меня к себе, как в детстве, а затем провела рукой по моему бедру и прижалась к моей спине.
– Спой для меня, Маэв. Как раньше.
– Я не в настроении петь.
– Вонь запретного секса прилипла к ее коже и забила мне горло.
– Пожалуйста? Твой голос всегда успокаивал меня.
Если бы только мой голос был способен заставить ее понять, как глупо она поступила, влюбившись в нашего дядю.
– Я не хочу петь.
– Vayr mu dahlje?
– Это была песня, написанная на старом языке и примерно переводившаяся как «Иди, мой милый.
Впервые я услышала эту песню в ту ночь, когда наткнулась на отца, рыдающего в дедушкином погребе. Я поняла, что после того, как все ложились спать, он иногда уединялся там, в глубине коттеджа, и пел эту песню, попивая вино из морумбери. Оплакивая свою умершую жену.
Я выучила слова песни на общем языке, надеясь, что когда-нибудь ночью наберусь смелости и спою с ним, но между его отправкой в Ливерию и исчезновением у меня не было такой возможности.
С неохотой я спела песню, которую она любила. Для нее. Взявшись за мои плечи, она прижалась ко мне, когда я допела припев и уставилась в окно на звезды.
– Иди, мой милый, в то место.
Где волшебство все еще существует
За пределы этого жестокого мира.