Анафема

Лейк Кери

Я умру? Могу ли я умереть от такого?

Этот вопрос преследовал меня в темноте.

* * *

– Это укус?
– Голос Агаты вырвал меня из забвения.

– Похоже, нет, — ответил мужчина. Я догадалась, что это дядя Феликс, хотя было трудно разобрать из-за стука крови в ушах.
– Похоже, она как-то поцарапала его.

– Это царапина. Она сама мне так сказала, — ответила Алейсея, и мне так хотелось сказать ей, чтобы она замолчала. Не говорить ни слова

ни одному из них, но мои глаза отказывались открываться, а голос застрял в горле.

– Тихо, девочка, — резко сказала Агата.
– Она не может потерять руку. Она станет бесполезной.

– Лучше всего подождать и посмотреть, что будет. Если станет хуже, возможно, придется ампутировать.
– Это было самое многое, что я слышала от дяди Феликса за все время, что я его знала.

Самые ужасные слова, которые он мог сказать.

* * *

Крики.

Ужасные крики эхом раздавались в моей голове.

Девочка, одетая в что-то похожее на шкуру зверя, протянула руку к пожилой женщине, которая лежала неподвижно на земле в луже густой крови. Девочка плакала и извивалась в объятиях мужчины, одетого в доспехи, как в старину. Я смотрела, как он нес ее к краю мира, где за скалой не было ничего, кроме густого белого тумана. Крики девочки становились все более истеричными, и она тщетно царапала металл его доспехов.

Не проявляя особой заботы, он бросил ее маленькое тело за край скалы.

Черная вспышка спустилась с неба ко мне.

Я увидел свое отражение в блестящем черном глазу ворона.

* * *

Ослепительная яркость ударила по моим векам, и я с стоном переворачиваюсь. Болезненно яркий свет заставляет мои глаза болеть, а голову пульсировать. Холодная боль пронзила мою руку, и я с хныком осмотрела состояние своей повязки, обильно пропитанной черной кровью.

Хуже, чем прошлой ночью.

Странный металлический запах, не похожий на гниль или инфекцию, ударил меня в горло, когда я размотала грязную марлю. Когда я наконец дошла до конца повязки, я остановилась, и в моей и без того больной голове зашумела растерянность. Рана затянулась, кожа стянулась и срасталась в полностью заживший шрам, края которого светились странным серебристым цветом. Я провела по нему кончиком пальца, почувствовав легкое гудение под кожей в месте прикосновения. Отметка казалась намеренно сделанной, но только когда я слегка повернула голову, я заметила, что кожа вокруг раны стянулась, как лопасти вокруг оси, придав ей вид пера.

Как странно.

Боли не было. Я больше не чувствовала бреда или жара лихорадки. Я села, заметив, что кровать Алейсеи пуста

и застелена. Прищурившись от света, я приложила ладонь к больному левому глазу и, спотыкаясь, вышла из постели к комоду. В отражении зеркала моя кожа казалась еще бледнее, чем раньше, если это вообще было возможно.

Я опустила руку с лица и вздрогнула. Нижняя часть моей радужной оболочки, обычно глубокого зимнего серого цвета, побледнела до ледяного серебра. Я наклонилась, кончиками пальцев коснулась области чуть ниже глаза и изучила аномалию, которая выглядела почти как металлическая крошка, прилипшая к моему глазу.
– О, слава богу, ты проснулась!

Голос Алейсеи пронзил мои мышцы, и я чуть не ткнула себя в глаз.
– Слава всемилостивому и милосердному богу!

Милосердному богу? С каких пор она начала благодарить его за что-либо?

Я повернулась как раз в тот момент, когда она набросилась на меня, обнимая меня.

– Я думала, мы тебя потеряли! Я думала... я...
– Слезы в ее голосе заставили меня нахмуриться. Что на нее нашло? Когда она выпрямилась, я прикрыла свое странное око, чтобы она его не увидела.
– Ты... ты так долго спала.

– Да, вчера ночью мне было трудно заснуть. Я просыпалась всю ночь, после того как ты вернулась в свою кровать.

С выражением недоумения на лице она покачала головой.
– После того как я вернулась в свою кровать? Мэйв, это было четыре ночи назад.

– Что?
– Вдруг я сама почувствовала себя растерянной.

– Ты была практически в коме несколько дней.

Несколько дней? Я нервно хихикнула.
– Это... Это не может быть. Я же только вчера вечером пела тебе.

Ее брови дрогнули, и она моргнула, чтобы скрыть блеск в глазах.
– Дядя Феликс сказал, что ты была мертва в течение восьми минут и двадцати семи секунд. Он пытался тебя реанимировать.

Мертва?

Как это возможно? У меня были моменты ясности сознания. Как я могла не знать, что я умерла? Холодное чувство недоверия снова охватило меня, и я споткнулась, отскочив назад к комоду, и удержалась.
– Я ничего из этого не помню. Только... моменты бодрствования и сна. Но мне казалось, что все это произошло в течение одного вечера.

– У тебя поднялась сильная температура. Приехал мистер Морос, а ты все еще лежала в постели. Мне не оставалось ничего другого, как рассказать Агате о порезе на твоей руке, и она попросила дядю Феликса осмотреть его. Потом ты... ты перестала дышать, и он начал говорить о том, чтобы отвезти тебя в морг... Ну, я... я была вне себя. А потом ты снова начала дышать.
– Прочистив горло, она махнула рукой перед глазами, словно пытаясь сдержать слезы, и указала на мою руку, все еще прикрывающую мой глаз.
– Состояние твоего глаза называется дуокулос, по словам дяди Феликса. Он не знает, что его вызвало, но сказал, что это относительно безвредно.