Жара в Архангельске
Шрифт:
— Меня Даниил зовут, — с неудовольствием напомнил тот.
— Хорошо, постараюсь не забыть! Хотя, знаешь, это весьма проблематично — я очень плохо всё запоминаю, особенно наутро с большого бодуна… Гы-гы…
Салтыков приподнялся, и, обращаясь ко всем сразу, громогласно произнёс:
— Господа, я чё хотел предложить! Погнали в «Модерн»!
— А погнали! — радостно подхватила Олива.
Все, шумя и галдя, поднялись с дивана и роем направились к выходу. Физиономия Даниила резко стала кислой.
— Я не пойду, — сказал
— Ну почему-у? — она скуксила капризную гримаску, — Пойдём, повеселимся!
— Ты можешь идти с ними, если хочешь.
— Олива, ты с нами, или как? — окликнул её Салтыков, когда все уже вышли из дома на улицу.
Она колебалась. Предложение потусить в клубе было более, чем заманчиво, но и с Даниилом тоже как-то нехорошо получалось.
— Нет, мы не пойдём, — наконец, выдавила из себя Олива.
Но Салтыков, уже забыв про неё, вырвался со своей компанией далеко вперёд, и голоса их, перемежаемые смехом, вскоре стихли за поворотом.
Глава 39
— Ну ты чего, обиделся, что ли? — Олива еле поспевала за быстро шагающим по улице Даниилом.
Он остановился.
— Нет. Просто я иду и думаю: что между нами общего? Знаешь, мне иногда кажется, что мир Салтыковых и Негодяевых подойдёт для тебя куда лучше, чем мой…
— Но я же к тебе приехала, а не к ним!
Даниил внимательно посмотрел ей в глаза.
— Ты хотела бы остаться с ними? Только честно.
Олива промолчала.
— Ты можешь делать всё, что хочешь, — сказал он ей, — Не надо себе запрещать. Подавленные желания — это своего рода бомба замедленного действия. Она взорвёт тебя изнутри и разрушит.
Олива резко замотала головой.
— Не говори так. Я уже всё для себя решила…
— Что же ты решила?
— Лучше тебя для меня нет. И точка.
Они вышли на Соломбальский мост и остановились.
— Ну, тогда для тебя пообщаться с ними ничем не повредит, только убедишься, что лучше меня нет. И, кроме того, я просил не делать из меня кумира, меня это очень сильно бьёт.
— Я тебя не понимаю! Почему ты с такой лёгкостью это говоришь?
— Потому что я не ставлю людей в абсолют. Я люблю тебя просто потому, что люблю, и мне неважно, какая ты, и всё, — отвечал Даниил, — А говорю с такой лёгкостью, думаю, тебе пока что рано это знать, не вытерпишь.
Олива крепко обняла его и прижалась головой к его груди.
— Так не отпускай же меня, если любишь!
— Одно дело — любовь, другое — желание быть постоянно рядом. Привязанность — чувство собственничества. Истина в том, чтобы любить без привязанностей, без сожаления. Просто любить…
— Но что плохого в том, что я хочу быть рядом с тобой? Ты сам знаешь, как я люблю тебя.
— Я всё понимаю, однако мне больно от одних только мыслей, которыми ты себя ко мне привязываешь, — сказал он, — Любовь не привязывает даже в малости, она просто есть, и всё.
Олива
— Я не свяжу тебя, не боись, — не глядя на него, произнесла она, — Может, оно и хорошо для тебя, что я в другом городе живу — уеду, и семь месяцев меня не увидишь и не услышишь…
— А обо мне ты не подумала, — со злостью в голосе отвечал Даниил, — Думаешь, мне не будет больно, когда ты уедешь? Думаешь, мне легко, если моя девушка живёт у чёрта на куличиках и приезжает раз в полгода?!
— А что ж ты, милый мой, такие слова-то говоришь? Привязанность — не привязанность…
Он сжал её как в тисках.
— Потому и говорю, дурочка, что так легче было бы для нас обоих. Сама подумай: тебе лучше будет оттого, что я тут буду скучать и сопли тянуть вместо того, чтоб жить и радоваться? А ты что будешь там делать эти семь месяцев, а? В келье запрёшь себя?
— Ну и — запру! Мне не привыкать, — с вызовом сказала Олива.
— Это неправильная позиция.
— А какая правильная? Ты сам не знаешь, на что меня толкаешь!
— Я хочу, чтобы мы оба были свободны. Свобода превыше всего.
— Свобода?! Одиночество — вот что такое эта свобода! Все двадцать лет своей жизни я свободна — и что: по-твоему, я рада до усирачки? Да в гробу я её видела, свободу эту!
— Зря ты так, — сказал Даниил.
— Почему зря?
— Знаешь, я тебе расскажу одну притчу. Жили в монастыре два монаха. Один строго соблюдал посты, не пропускал ни одной молитвы, но был зол и нетерпим к чужим грехам. А другой позволял себе развлекаться, любил женщин и вино, и был добрый, никого не осуждал. Как ты думаешь, кого из них двоих Бог забрал в рай?
— Ну и кого же?
— Второго. Который грешил, но не судил.
— Но это же несправедливо! — возразила Олива.
— Нет, справедливо. Знаешь, почему? Потому что главное не то, какой ты снаружи, а какой ты внутри. Можно взять на себя кучу обязательств и выполнять их, но твоя душа будет гнить от злобы и нетерпения к чужим порокам. И душу свою ты не спасёшь, а, наоборот, погубишь.
Он обнял её и продолжал:
— Древнегреческий философ Диоген жил в бочке и был абсолютно счастлив. Почему? Потому что не имел ничего, что боялся бы потерять. И не был через это несчастен… Это и есть истинная мудрость бытия.
— Значит, я не должна бояться потерять тебя?
— Да. Потому что я умру раньше… Как земное существо, разумеется. А так я бессмертен.
— Хорошо… — покорно согласилась Олива. — Мне ведь ничего от тебя не надо… Только одно…
— Что?
— Ты любишь меня?
— Да, — последовал ответ.
— Любишь такой, какая я есть, с недостатками?
— Да.
— Правда?
— Ты не веришь мне?
— Верю… Я тебе верю…
Они стояли, обнявшись, на мосту. И тут Оливу, словно молния, пронзила ужасающая мысль. Она вырвалась, облокотилась на перила моста. Её била истерика.