Жара в Архангельске
Шрифт:
— Как куда? — изумился Кузька, — Разве ты не будешь работать в конторе своего отца?
— Ну и чё я там в этом Гражданпроекте заработаю? Это же госпредприятие, платят там копейки! А я хочу свой собственный бизнес, хочу много денег…
— Ну, в Архе ты много денег не заработаешь, — отрезал Павля, — За деньгами это тебе надо в Москву или в Питер ехать…
— Вот я и думаю щас над этим… Остоебенило мне тут всё — может, правда в Москву податься…
— Ну-ну, подался один такой, — неожиданно встрял в разговор молчавший до этого
— Почему в собачьей конуре? — обиделся Салтыков.
— Ну, а где? Ты хоть знаешь, сколько там одно жильё стоит снимать? Без штанов останешься! — ехидничал Димас, — И какой ты там бизнес собрался мутить без прописки? Говно на телеге вывозить?
— Ну почему сразу говно? Ты, Негодяев, любишь всё усложнять, тебя послушать, дак вообще хоть ничего не предпринимай, знай сиди себе на жопе да штаны протирай…
— А тебя послушать, дак такую чушь городишь, что в зубы не возьмёшь, — огрызнулся Дима, — Всё, я пошёл домой, не могу больше твою чепуху переваривать.
Он холодно попрощался за руку с приятелями и, подняв воротник и засунув руки в карманы, зашагал семимильными шагами в сторону центра.
— Психует, — глядя ему вслед, ухмыльнулся Мочалыч, — До госов его не допускают, вот и нервничает…
— Да и хуй с ним, путь психует, — отозвался Салтыков, прокручивая что-то в своём уме.
— Слушай, — осенило вдруг Павлю, — А может, тебе реально… Оливу на это дело склеить? А?
— Оливу?..
— Ну да! А чё? И прописку в Москве получишь, и жильё!
— Гы-гы!
— А чё «гы-гы»? Какая разница, как пролезть в Москву, главное ведь зацепиться!
Салтыков притормозил у перекрёстка, раскурил сигарету, задумчиво выпустил в морозный воздух облачко дыма.
— Паха, да я уже думал об этом…
— И чего? Ой, да не загоняйся — чем тебе не девчонка? Ну, не понравится, дашь ей пинка потом, когда свои дела сделаешь…
— А этот её, членистоногий?
— Тоже мне, проблема! Сегодня есть он, завтра нет!
— Да это ещё как сказать… Он, конечно, дурак, каких поискать…
— Ну, не такой уж, положим, и дурак, — Павля скептически склонил набок голову, — Гляди, однако, как бы этот членистоногий тебя не обошёл.
Салтыков, задетый за живое, швырнул бычок на асфальт, с психом затоптал. Вот уже месяц, как он, увидев Оливу вживую, подумывал о ней, несмотря на то, что нравился ему совсем другой тип девчонок. Эта странная москвичка произвела на него некоторое впечатление, хотя, конечно, если бы она не жила в Москве, не говорила с акцентом на «а», и если бы не смотрел на неё с таким обожанием Сорокдвантеллер — Салтыков вряд ли бы вообще обратил на неё внимание. Ну и, разве что, если бы девчонок больше не было в округе, как это произошло однажды с Мими Целиковой.
— Гы-гы! Паха, смотри-ка, кто идёт навстречу!
Павля посмотрел на противоположную сторону дороги и от изумления аж
— Эге! Да это же членистоногий!..
— Вспомнишь говно…
— Тихо ты, ещё услышит!
— Да с чего, оттуда не услышит, — уверенно сказал Салтыков.
— Однако глянь-ка, он не один…
— Девчонка с ним какая-то…
— Олива, что ли?
— Да какая, к ляху, Олива? Глаза-то разуй!
— Фьююю! — Павля аж присвистнул, — Вот так компот…
Между тем, «членистоногий» приблизился к парням, ведя за руку какую-то низкорослую девчонку в дутом пальто, белой шапке и белом, завязанном снаружи шарфе. Даниил (ибо это был он), по-видимому, не узнал Салтыкова и Павлю: прошёл мимо них, отвернув от ветра лицо, и даже не поздоровался. Девушка, шедшая рядом с ним, почему-то хромала; лица её Салтыков не разобрал.
— Гы-гы! — пустил Салтыков им вдогонку.
— Мндооо! — издевательски протянул Павля, — Интересно, Олива-то знает, или ещё нет?
— Не знает, дак узнает… Всё впереди…
Мимо проехала какая-то замызганная «легковушка», окатив парней грязным снегом из-под колёс. Матерясь, Павля отскочил от края тротуара, начал суетливо тереть свои джинсы.
А Салтыков, погружённый в свои соображения, даже не заметил этого.
Глава 44
Олива, после своей встречи с Даниилом, и правда сильно изменилась, как внешне, так и внутренне. В осанке появилась уверенность; затравленный взгляд исподлобья сменился открытой, дружелюбной улыбкой. С учётом того, в какой короткий срок произошли все эти метаморфозы, это действительно был прорыв. Но, наряду с этим, случилось то, чего Даниил меньше всего хотел: она впала от него в наркотическую зависимость.
Он понял, что всё зашло слишком далеко. Надо было уходить: и чем скорее, тем лучше.
Даниил видел, что они переступили черту. Олива стала слишком близка ему, но эта близость — он знал это — не принесла бы им обоим впоследствии ничего, кроме горя. Он знал, он видел, чем кончаются подобные истории. Обузой, гнётом несвободы. Истериками, скандалами, взаимной ненавистью. Разрывом, и снова ненавистью. А если, не дай бог, ребёнок? Сколько их — несчастных детей несчастных родителей, растут в развалившихся или отравленных ненавистью семьях!..
В ту ночь, когда Олива, судорожно вцепившись в его куртку, отчаянно мотала головой и рыдала, Даниил посмотрел на её лицо, и вдруг увидел на месте молодой девушки пятидесятилетнюю бабу. Отяжелевшая, обрюзгшая от возраста, утерявшая былую красоту, она топала ногами и скандалила, орала: «Я тебя ненавижу!!!» А он смотрел на неё, и испытывал к этой женщине двоякое чувство: жалость и ненависть. Жалость — потому что она была с ним несчастна. А ненависть — потому что он знал, что из-за неё жизнь его прошла ни за понюшку табаку. Несчастлив он был с ней, со своей старой, давно нелюбимой женой…