Возражение отклоняется

Андрес Кэти

Поцелуй длится вечность. Или секунды — я не считаю. В голове пустота. Только вкус его губ, запах мыла и одеколона, стук сердца в ушах.

Он отстраняется первым — едва, на сантиметр, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Скажи ещё раз «нет», — шепчет он, и в голосе — ни капли сомнения. — Если сможешь.

Я молчу.

Не могу.

Потому что в этот момент понимаю: я не пришла прощаться.

Я пришла сдаваться.

И он это знал.

С самого начала.

Глава 25. Кирилл

Я

сижу в кабинете своего дома. На столе — бокал виски, налитый наполовину, и папка с новыми документами. Обычный вечер. Обычный для меня.

Дверь открывается без стука. Я не поднимаю глаз сразу — знаю, кто это. Шаги уверенные, быстрые, злые. Каблуки стучат по паркету, как выстрелы.

— Ты не будешь этого делать, Кирилл. Ты понял меня? Не будешь.

Голос режет воздух, как нож. Злой, холодный, полный ярости. Но в нём ещё и что-то другое — сталь, которую я сам в неё вложил.

Я медленно поднимаю взгляд.

Она стоит перед моим столом — в чёрном пальто, волосы распущены, глаза горят. Красивая. Чёрт возьми, всегда красивая, когда хочет меня убить.

Внутри всё сжимается — знакомое чувство. Она — моё благословение и моё наказание в одном флаконе. Благословение, потому что рядом с ней я чувствую себя живым по-настоящему: каждый нерв, каждая клетка. Она заставляет меня думать, планировать, желать. Без неё всё было бы слишком просто, слишком предсказуемо. А наказание — потому что она единственная, кто может заткнуть меня и остановить. Моя жена упрямая женщина, и это я в ней и люблю. Да, работать стало сложнее, потому что она не все позволяет делать, но и не лезет туда, где действительно понимает, что это необходимо.

— Ты не будешь угрожать девушке, ты понял меня?

Я кривлюсь — не могу удержаться. Уголок рта дёргается в усмешке.

— Малыш, это же моя работа, — говорю спокойно, откидываясь в кресле. — Ну друзья попросили.

Анна резко подаётся вперёд, опирается обеими руками о мой стол — ладони хлопают по дереву, папка чуть сдвигается. Глаза в глаза. Близко. Так близко, что я чувствую запах её духов — тот же, что и раньше, с ноткой ванили и чего-то горького.

— Плевать я хотела на твоих "друзей", Ракитин. Если им так нужно, пусть делают всю грязную работу сами. Привыкли Ракитин то, Ракитин это. Надоело.

Я смотрю на неё и улыбаюсь — медленно, широко. Она злится, а я наслаждаюсь.

— Садись, малыш, — говорю тихо, кивая на кресло напротив. — И расскажи, что именно тебя так разозлило на этот раз.

Она стоит, не двигаясь, глаза сверкают злостью. Потом фыркает — коротко, резко.

— Ты меня бесишь.

Я усмехаюсь, откидываюсь в кресле глубже. Бокал в руке кручу медленно, глядя на неё поверх края.

— Знаю. Последние пару месяцев тебя бесит всё.

Она подносит руку ко рту — ладонь прижата плотно, пальцы дрожат. Глубоко вдыхает через нос, потом выдыхает ртом. Снова тошнит. Я вижу, как её бьёт мелкая дрожь, как лицо чуть зеленеет. Знакомая картина. Уже третий раз за вечер.

Полгода назад, когда я предложил ей выйти за меня в той серой комнате для свиданий, она, конечно, сопротивлялась. Сказала «нет» — громко, твёрдо,

с ненавистью в глазах. Но я знал: это последнее «нет», которое она мне скажет. Через месяц мы поженились — тихо, без гостей, только мы вдвоём и регистратор в загсе на Тверской. Она стояла в простом белом платье, без фаты, и смотрела на меня так, будто всё ещё хотела меня убить. А я смотрел на неё и думал: вот оно. Наконец-то моя.

Ещё через месяц она забеременела. Случайно? Нет. Я не оставляю такие вещи на волю случая. Сейчас нашему бойцу пять месяцев — он уже толкается, как маленький боксёр, и не даёт покоя мамочке ни днём, ни ночью. А она в свою очередь не даёт покоя мне: злится, кричит, хлопает дверями, а потом приходит ночью, прижимается спиной и говорит что любит. Потрясающая женщина.

Я ставлю бокал на стол, встаю медленно. Подхожу к ней. Анна всё ещё стоит у стола, опираясь одной рукой, вторая прижата ко рту. Глаза закрыты.

— Дыши, малыш, — говорю тихо, останавливаясь в полуметре. — Медленно. Вдох через нос, выдох ртом.

Она открывает глаза, смотрит на меня исподлобья. В этом взгляде — всё та же ярость, но уже приправленная усталостью.

— Не подходи, — шипит сквозь пальцы. — Это ты виноват. Ты и твой... твой сперматозоид-терминатор.

Я не могу удержаться — смеюсь. Низко, тихо, но искренне. Она бесится ещё сильнее, но я вижу, как уголок её рта чуть дёргается. Почти улыбается. Почти.

— Он просто хочет, чтобы мама поела, — говорю, делая ещё шаг. Теперь я рядом. Руку кладу ей на талию — осторожно, ладонью на спину, чуть выше поясницы, где она любит, когда массирую. — А мама упрямится и не ест нормально третий день.

Она фыркает, но не отстраняется. Голова опускается мне на грудь — тяжело, будто сил нет держать.

— Я ем, — бормочет в мою рубашку. — Просто... всё сразу обратно лезет.

— Потому что ты злишься, — шепчу ей в волосы. Пахнут шампунем и ею — тем самым запахом, от которого у меня до сих пор крышу сносит. — Злишься на меня, на него, на весь мир. А он чувствует.

Она молчит секунду, две. Потом тихо:

— Оставь девушку, Кирилл. Оставь. Она же ни в чём не виновата. Если так хочешь кого-то наказать и помочь своим друзьям — просто найди её бывшего.

Я поднимаю бровь. Не удивлён — она всегда копает глубже, чем кажется.

— Его уже нашли и передали Громову.

Она фыркает — коротко, презрительно — и отстраняется от меня. Руки скрещивает на груди, отходит на шаг. Тошнота, похоже, отступила, но злость — нет.

— Так вот кто попросил, да? Кирилл…

Имя моё она произносит с упрёком, как будто я ребёнок, которого поймали за руку. Я не могу удержаться — улыбаюсь шире.

— Всё, — говорю твёрдо и прижимаю её к себе снова. Руки обхватывают талию крепче, не даю отойти. Она упирается ладонями мне в грудь, но слабо — знает, что не вырвется, если я не захочу. — Поужинаем в ресторане? Твоём?

Она замирает. Смотрит на меня снизу вверх — глаза чуть прищурены, губы сжаты. Потом вздыхает, сдаётся. Как всегда.

— Можно. Я всё равно туда собиралась. Ванька уволился, заменю его пока нового администратора не найду.