Внутри страны
Шрифт:
Я две недели хранил ответ в запечатанном конверте в своём стальном шкафу. Каждый вечер я доставал конверт из шкафа, смотрел на него и брал в руки. Всё, что я узнал из письма, – это то, что девушка, которая когда-то жила на Дафни-стрит в моём родном районе, после замужества переехала жить на другой берег прудов Муни. Её письмо пришло ко мне из района между прудами Муни и Марибирнонгом.
Держа конверт в руках, я мечтал о том, как читаю на внутренней стороне (сквозь конверт я нащупал только одну тонкую страницу) слова писателя с такой же фамилией, как у меня,
Или мне снилось, что я читаю о том, что девушка с улицы Бендиго умерла много лет назад, или что она много лет прожила с мужем и детьми в Америке, или что она живет в том же районе, что и я (который находился всего в десяти километрах от центра моего родного района), и вполне могла иногда встречаться со мной на улице.
Поздно вечером, после того как весь день пил пиво, я открыл письмо. Я начал медленно его читать, открывая одну за другой строчку аккуратного женского почерка.
Женщина немного рассказала мне о себе, своих детях и муже, который был моим дальним родственником. В последнем абзаце она написала, что приложила немало усилий, чтобы выяснить, где живёт мальчик с улицы Магдален. Затем она назвала мне адрес, который я нашёл однажды ночью за несколько секунд, заглянув в телефонный справочник.
После этого женщина написала короткое предложение, поблагодарила меня за письмо и подписалась своим именем, часть которого была также частью моего имени.
Слова короткого предложения были такими: Я не знаю, где (и здесь она написала только имя девушки с улицы Бендиго) живет сейчас.
Я сжёг конверт и письмо, а обугленные листки превратил в пепел. Я сместил пепел в банку, наполнил её водой и размешал до однородного тёмно-серого цвета. Вылил воду в кухонную раковину и открыл кран на полминуты.
Затем я пошёл в эту комнату, сел за стол и начал писать на ещё одной из страниц, которые я ещё не исписал.
OceanofPDF.com
На лугах я почти забываю о страхе утонуть.
На лугах есть волны и впадины, но очертания земли под волнами легко увидеть во сне. Если очертания луга и меняются, то слишком мало, чтобы их можно было заметить за всю жизнь. Когда ветер колышет траву, я лежу под её склонившимися стеблями. Я не боюсь утонуть в траве. На лугах подо мной твёрдая почва, а под ней – камень – единственное, чему я всегда доверял.
Я прохожу большие расстояния по лугам, прежде чем дохожу до ручья или реки. И даже я, всегда слишком боявшийся научиться плавать, могу перебраться через каменистое русло, воткнуть короткую палку в глубокие ямы, найти дно и благополучно выбраться на другой берег.
Пруды, болота, трясины и топи пугают меня, но я знаю, где их искать. Гораздо страшнее узнать, увидев у своих ног провал или внезапно появившуюся кремовую скалу, что какое-то время назад, когда я думал, что нахожусь в безопасности, я шёл по известняковой местности.
Написав предложение выше, я вспомнил тоненькую книжечку стихов У. Х. Одена, которую поставил на полку двадцать лет назад. Я нашёл её и открыл длинное
Я не хотел читать слова больного или притворяющегося больным, как камень, растворяющийся в воде. Я не хотел слышать слова человека, желающего стоять там, где разрушается то, чему я больше всего доверяю; там, где самое прочное, что я знаю, превращается в то, чего я больше всего боюсь.
Я не стал читать дальше это стихотворение, а обратился к другому стихотворению, которое запомнил: «Равнины».
На этот раз я прочитал всю первую строфу, но не дочитал дальше заявления поэта о том, что он не может смотреть на равнину без содрогания, и его мольбы к Богу никогда не заставлять его жить на равнине — он предпочел бы закончить свои дни на худшем из морских побережий, чем на любой равнине.
Я поставил книгу обратно на полку, где она простояла нераскрытой двадцать лет, и подумал обо всех поэтах, стоявших на морских берегах мира, наблюдавших, как море корчит им идиотские рожи, или слушало, как море издаёт идиотские звуки. Я подумал, что причина, по которой я никогда не мог писать стихи, кроется в том, что я всегда держался подальше от моря.
Я представлял себе все строки поэзии в мире как рябь и волны идиотского моря, а все предложения прозы в мире как кочки и кочки, наклоняющиеся и колышущиеся на ветру, но все еще показывающие форму почвы и камня под ней, на лугу.
Меня почти не пугают ручьи или медленные, мелкие реки лугов. Но я предпочитаю не думать о подземных потоках известняковых гор. Худшая смерть — утонуть в туннеле, в темноте.
Вряд ли я умру в стране известняков. Скорее всего, однажды я узнаю, что вся трава мира — это один-единственный луг. Большую часть жизни я наблюдал за полосками и клочками травы и сорняков на окраинах районов, вдоль железнодорожных путей и даже в углах кладбищ.
Или я смотрел на пустые пространства между ручьями на картах районов, не имеющих выхода к морю, и великих равнин вдали от моего собственного района. Скорее всего, меня не обманет известняковая страна, а я ожидаю, что однажды обнаружу, что могу легко ходить по всем лугам мира: я могу ходить легко, потому что моря и полноводные реки сузились до углов и краев страниц мира.
Даже дождь на лугах, похоже, не представляет угрозы.
Из некоего облака высоко над горизонтом свисает серое перо.
Облака вокруг белесые и плывут размеренно, но одно серое облако волочит крыло, словно птица, пытаясь увести взгляд в сторону.
Позже идёт мелкий дождь. Капли прилипают к коже или медленно скользят по стеблям травы. Ощущение дождя на лугах не больше, чем лёгкое прикосновение струи воды.
Всякий раз, когда мне хочется почитать о дожде на лугах, я достаю с полки книгу «Пруст: Биография» Андре Моруа, переведенную Джерардом Хопкинсом и изданную издательством Meridian Books Inc. в Нью-Йорке в 1958 году.