Внутри страны

Мернейн Джеральд

Rorate coeli desuper

Et nubes pluant justum.

Мне сказали, что эти слова можно перевести как: Капните росой, небеса,

и пусть облака окропят

дождь на праведника.

Мне также сказали, что слова гимна следует понимать как тоску ветхозаветных людей по Спасителю, который должен был родиться на Рождество. Однако песня напоминала мне не о евреях, скитающихся среди скал и песков, а о скорбном племени, бродящем, словно цыгане, по бескрайним лугам под низкими серыми облаками.

Я не был в церкви с тех пор, как покинул дом с прудом для рыб на лужайке. В районе между Овенсом и Риди-Крик у нас не было машины, и отец сказал, что нас, безусловно, освободят от посещения мессы, которая проходила в пятнадцати

километрах от нас, в Уонгаратте. Когда я приехал в обшитый вагонкой дом, я не мог сказать, какая сейчас неделя церковного года. Видя, как плетут венок, я подумал, что Адвент, должно быть, уже наступил; но я не собирался показаться невеждой, расспрашивая знающих католиков вокруг.

На следующее утро, которое было воскресным, я узнал, что жители дома сплели венок и спели гимн на несколько дней раньше, к Адвенту. В приходской церкви Святого Марка в Фокнере священник вышел к алтарю в ярко-зелёном одеянии. Это воскресенье было последним в этом сезоне после Пятидесятницы, и во время чтения Евангелия я услышал с пятнадцатого по тридцать пятый стих двадцать четвёртой главы Евангелия от Матфея.

OceanofPDF.com

Когда увидите мерзость запустения, которая о котором говорил пророк Даниил, стоявший на святом месте (тот, кто читающий да разумеет)...

Эти слова, как и большинство слов моей религии, имели много значений.

Всякий раз, когда я слышал эти слова в детстве, я сам стоял в святом месте: в большой церкви из вагонки на Маккрей-стрит в Бендиго; или в крошечной церкви со столбами, подпирающими стены, на продолжении Великой океанской дороги вдали от побережья в Нирранде; или в церкви-школе из фиброцемента и вагонки на Лэнделлс-роуд в Паско-Вейл. Я стоял в святом месте и слушал слова, но в руках у меня был открытый требник – я также читал. Я был тем, кто читает: тем, кому было велено понимать.

Вокруг меня в церкви сотни других людей – детей и взрослых.

– читали те же слова, что и я. И всё же я не сомневался, что именно мне было велено понимать; из всех читателей я был истинным читателем.

Я был настоящим читателем, потому что всегда знал, что всё, что я читаю, — правда. Если это и не было правдой в районе между прудами Муни и Мерри, или где бы я ни стоял или ни сидел во время чтения, то где-то в другом месте это всё равно было правдой.

Когда я читал эти слова в церквях, построенных из вагонки, или в церковной школе, построенной из фиброцемента и вагонки, я понимал, что все регионы мира однажды будут уничтожены. За какое-то время до конца света люди всех регионов мира покинут свои дома; они побегут, прихватив с собой лишь немногочисленную мебель и лохмотья одежды, но им не удастся спастись. Люди каждого региона будут страдать, и женщины будут страдать сильнее всего. И тогда, пока люди будут бежать, они увидят самого Иисуса: того, кто первым произнес эти слова.

Это позже написал Матфей. Люди, пытающиеся спастись, в конце концов увидят истинного глашатая слов, которые они когда-то читали, грядущего на облаках небесных с великой силой и величием.

Всякий раз, когда я читал Евангелие в последнее воскресенье после Пятидесятницы, я видел, как небо темнеет, как мужчины с жёнами и детьми разбегаются, а затем серые облака, плывущие к людям. Но, не отрывая глаз от страницы, я знал, что небо над районом, где я стоял, было преимущественно голубым; я знал, что мужчины толкали газонокосилки по своим дворам, а женщины открывали дверцы духовок и наливали воду чашками в формы для запекания, где жарились бараньи ноги или говяжьи рулеты. Я знал, что эти мужчины и женщины не видели никаких плывущих к ним облаков.

И всё же то, что я прочитал, было правдой. Где-то плыли облака, и однажды читающий взглянет вверх и увидит небо Евангелия, плывущее к нему, и поймет, что всегда понимал. Тогда он узнает, что племена земные вот-вот опечалятся, а звёзды вот-вот упадут с небес.

Он узнает, что ангелы вот-вот соберут избранных от четырёх ветров. Он узнает также, что, когда конец будет почти наступил, он в последний раз подумает о смоковнице. Где бы я ни стоял в своём родном районе в год, предшествовавший моему тринадцатилетию, я представлял себе свою девушку, наблюдающую за мной откуда-то из-за левого плеча. Большую часть того года моим главным удовольствием было чувствовать, как за мной наблюдает девушка-женщина, которую я называл своей девушкой. И всё же, наряду с удовольствием, я испытывал лёгкую грусть. Я называл девушку рядом с собой тем же именем, что и девушку с Бендиго-стрит, но знал, что это не та девушка.

Две девочки выглядели одинаково, и голоса их звучали одинаково, но это была не одна и та же девочка. Даже после того, как однажды дождливым днём девочка с Бендиго-стрит села со мной в класс, и мы обменялись сообщениями, не глядя друг на друга, – даже после того дня эти две девочки стали другими. Я всё ещё говорил девочке рядом со мной больше, чем девочке с Бендиго-стрит, и мне казалось, что девочка рядом со мной могла бы сказать мне больше, чем та.

В воскресные дни, когда я стоял среди луж на Симс-стрит и смотрел на север через траву, я одновременно видел краем глаза красноватое пятно кирпичных домов прямо напротив

Слева от меня была Камберленд-роуд, и я был рад, что вот-вот пройду последние несколько шагов до Бендиго-стрит. Я был рад, что вот-вот окажусь у ворот и увижу два чёрных ботинка у входной двери. Но, похоже, я вот-вот нарушу упорядоченный порядок окружающего меня мира.

Между мной и травой, небом и домами моего родного района находился ещё один слой мест, и в этом другом слое находилась девушка, которая наблюдала за мной с моего плеча. Почти каждый воскресный день наступал момент, когда я стоял так, что обе девушки оказывались за мной под одним углом, причём девушка у моего плеча занимала в своём слое место, находясь прямо между мной и тем местом дальше, где девушка с Бендиго-стрит ждала лая своей собаки, когда я проходил мимо. Возможно, в тот момент мне следовало предположить, что слои мира находятся на своих истинных позициях, и что слой мест ближе ко мне – и девушка, которая наблюдала за мной из этого слоя – были лишь слоем знаков, которые должны были направить меня к следующему слою и девушке, которая ждала в этом слое лая своей собаки. Но в такие моменты я скорее думал, что многочисленные слои мира можно было бы легко сместить. Даже если я не думал о девушке и её родителях, бегущих с Бендиго-стрит в горы, о звёздах, падающих с небес, и об избранных, собираемых со всех четырёх сторон света, я всё равно, вероятно, думал о слоях вокруг меня, которые легко смещаются. Я, вероятно, убеждался в том, какой слой мира находится ближе всего ко мне, и в девушке, которая наблюдает за мной из этого слоя мира, на случай, если однажды обнаружу, что другой слой мира находится не там, где я видел его в последний раз.

Когда зимой 1951 года наш учитель сообщил нам, что в наш район прибыло несколько сотен прибалтов и что некоторые из их детей будут учиться в нашей школе, я был единственным мальчиком и девочкой, кто знал, где находится Балтийское море и как называются три прибалтийские страны.

В атласе среди моих школьных учебников Ирландия всё ещё была Ирландским Свободным государством, Данциг всё ещё был Вольным городом, а три отдельные страны, аккуратно очерченные и ярко окрашенные, располагались друг над другом у бледно-голубого Балтийского моря. Иногда мне казалось, что я мог бы отказаться от своих амбиций стать тренером или заводчиком скаковых лошадей в особняке, окружённом лугами, если бы стал профессором географии в университете. Я представлял себе университет как светский монастырь, окружённый высокими кирпичными стенами и железными шипами. Далеко-далеко, за стенами и шипами, в самом сердце лабиринта