Внутри страны
Шрифт:
похоже на вход в симметричный туннель в пейзаже из папье-маше вокруг модели железной дороги.
Дверной проем когда-то был заполнен тяжелой дверью, но когда я увидел ее, дверной проем был всего лишь отверстием с темнотой за ним. Когда я прошел через дверной проем, я оказался в изогнутом туннеле, вымощенном, облицованном и перекрытом блоками сине-черного базальта. Туннель был около двух метров от пола до потолка, и его план представлял собой простую кривую: примерно одну восьмую окружности круга. Туннель всегда был пуст; люди из дома из вагонки не находили в нем никакой пользы. Когда я дошел до его конца и обернулся,
Сине-чёрный базальт – это порода, лежащая в основе района между прудами Муни и рекой Мерри. Я бы никогда не осмелился спуститься в шахту или колодец, чтобы заглянуть в сердце родного района, но прохладное помещение за бывшим фермерским домом казалось безопасным и гостеприимным местом. Каждый день я стоял по две-три минуты, прислонившись спиной к концу короткого туннеля и упираясь руками в базальтовые блоки. Чувствуя, как камень давит на мои ладони, затылок и икры, я думал о том, как кто-то прямо сейчас смотрит из окна одного из поездов, курсировавших весь день между станциями Бэтмен и Мерлинстон.
Поезда проходили совсем рядом с домом, обшитым вагонкой. С железнодорожных путей открывался вид на загон, поросший травой, и на задний двор дома, но из холодильной камеры не было видно железнодорожных путей. Каждый день я представлял себе пассажира, который смотрел через загон и видел небольшой крутой холм, возвышающийся над травой. Я представлял себе пассажира, который, как ни странно, интересовался лугами и думал, что цветы, растущие пучками на небольшом крутом холме, возможно, были последними экземплярами редкого вида, когда-то процветавшего в округе. Этот пассажир никогда бы не подумал, подумал я, что я буду всё это время прятаться под цветами, пучками травы и в своём пересохшем колодце.
Одна из женщин из дома, обшитого вагонкой, помогла мне найти в высокой траве на заднем дворе старое корыто для белья. Я вычистил из корыта землю, оттащил его в тень дерева, наполнил водой и держал в ней двух золотых рыбок всё время, пока жил в доме.
Та же женщина сказала мне, что цветы, растущие по стенам холодильной камеры, называются китайским резедой. Она назвала мне и другие названия цветов, которых я раньше не знал. Больше всего меня заинтересовало название «любовь-в-тумане». Мне бы хотелось познакомиться с человеком, который, взглянув на несколько зелёных перистых прядей, увидел туман, и с тем, кто, взглянув на цветок с синими лепестками, увидел любовь.
Тот, кто дал название «любви-в-тумане», понял бы, подумал я, почему я каждый день краем глаза поглядываю на небольшое растение с пучком блестящих тёмно-зелёных и красных листьев. Ряд этих растений образовал бордюр у тропинки.
Женщина, которая раньше дала мне названия этим цветам, однажды увидела, как я рассматриваю ряд растений у дорожки. Женщина сказала, что это разновидность бегонии. Должно быть, она решила, что меня интересуют розовые цветы бегонии, а не её зелёные и красные листья, потому что подвела меня к книжным полкам в комнате, которую она называла гостиной, открыла стеклянные двери и достала книгу У. Х. Хадсона. Затем женщина показала мне два отрывка из одного из эссе в книге.
Сегодня в своем экземпляре той же книги я нашел то, что, как мне кажется,
...выражение, свойственное красным цветам, бесконечно варьируется в степени и является всегда наиболее выражены в тех оттенках цвета, которые ближе всего к самые красивые оттенки кожи...
Синий цветок ассоциируется, сознательно или нет, с синим цветом кожи человека. глаз; и поскольку цветочный синий во всех или почти во всех случаях чистый и красиво, это как самый красивый глаз...
Женщина рассказала мне, что большинство людей на протяжении всей жизни сохраняют память о нежной коже и любящих глазах своих матерей. Я вежливо выслушал, но не поверил женщине. Я разглядывал листья бегонии, потому что связывал зелёный и красный цвета с водой и рыбой.
На другой день женщина показала мне другую книгу. Позже я узнал, что это была «Язык цветов» с иллюстрациями Кейт Гринуэй, изданная (без даты) издательством «Frederick Warne and Company» в Лондоне и Нью-Йорке. Женщина сказала, что в этой книге я могу найти то, что она назвала значением моих любимых цветов. Тогда книга меня не заинтересовала, но месяц назад, увидев её экземпляр, я стал искать два…
Растения, которые я назвал на некоторых из этих страниц. Рядом с сиренью я прочитал : Первые эмоции любви. Рядом с тамариском я читаю: «Преступление».
Прожив несколько дней в доме из вагонки, я понял, почему отец называл наших родственников религиозными маньяками.
Жители дома из вагонки пять лет назад были среди основателей утопического поселения в горах между реками Кинг-Ривер и Брокен-Ривер. Когда я был в доме из вагонки, поселение в горах переживало не лучшие времена, и некоторые основатели уехали, но почти каждую неделю по пути в дом заезжал новый член – молодой человек или молодая женщина.
Я думал, что эти люди далеки от религиозных маньяков. Если бы это было возможно, я бы и сам отправился в горную общину. Она представлялась мне пейзажем из средневековой Европы, перенесённым в верховья реки Кинг. Каждое утро поселенцы ходили на мессу в свою часовню; днём они пасли стада или возделывали поля; по ночам они занимались ремеслами или рассуждали о богословии. Живя простой и добродетельной жизнью в горах, поселенцы не испугались бы, увидев на небе знамения конца света.
Жители дома, обшитого вагонкой, часто говорили о Европе. Они покупали в пригороде Карлтон буханки хлеба странной формы и колбаски странного цвета. Они пили вино за ужином. Они часто говорили, что жизнь большинства католиков вокруг них лишена торжественности и роскоши.
Я приехал в дом из вагонки в субботу. В тот же вечер меня пригласили помочь сплести венок из серых веток и зелёных листьев инжира. Когда венок был сплетён, среди ветвей и листьев вертикальными рядами установили красные свечи. Затем всё это подвесили на тонких проволоках к люстре в центре гостиной. Мне сказали, что это венок Адвента, и что в каждом католическом доме Европы вешают такой венок во время Адвента.
Каждый вечер обитатели дома, обшитого вагонкой, собирались в гостиной на молитвы. В ночь, когда был повешен рождественский венок, они добавили к своим молитвам гимн с латинскими словами и печальной мелодией. Сегодня, тридцать пять лет спустя, я помню лишь первые слова этой скорбной песни о Рождестве: