Внутри страны
Шрифт:
Я рассказал девушке с улицы Бендиго через девушку из Бендиго, что моя девушка живёт между прудами Муни и Мерри. Тогда мне задали вопрос: если мне нравится девушка из этого района, то кто мне нравится?
Интересно, ответил ли я вслух. Интересно, сказал ли я девушке из Бендиго слова о том, что она мне нравится? И интересно, сильно ли я выделил последнее из этих трёх слов и смотрел ли я, произнося эти слова, на склонённую голову девушки с улицы Бендиго, чтобы она могла расслышать каждую букву каждого слова.
Не могу вспомнить. Подозреваю, что я просто указал пальцем на склонённую голову,
Если бы я не заговорил – и если бы девушка с улицы Бендиго не услышала, что я сказал о том, что я чувствовал к ней в тот дождливый день почти сорок лет назад –
затем я предлагаю этой девушке слова, которые я собираюсь написать на этой странице.
Даже если бы я говорил с девушкой из Бендиго в присутствии девушки с Бендиго-стрит, я бы использовал более осторожное слово – слово, которое девушка с Бендиго-стрит, с её безупречным девичьим тактом, подсказала мне. Я бы сказал, что она мне нравится. Но, думаю, прошло уже достаточно времени, чтобы использовать более смелое слово. Сегодня я пишу: « Я люблю её».
Слова, которые я только что написал, написаны как будто для посредника. Но человек, пишущий на таких страницах, может иметь своим посредником только своего читателя. Если бы я мог представить своего читателя как мужчину или женщину в комнате с окном, выходящим на гору Маседон через последние следы лугов к северу от округа Мельбурн, то я мог бы предположить, что моё послание попадёт в руки хотя бы того, кто помнит район между прудами Муни и Мерри, каким он был в начале 1950-х годов, и помнит улицу Бендиго, где вода всю зиму лежала длинными лужами, и помнит девушку, которая жила на этой улице.
Но тот, кто пишет на таких страницах, может иметь своим читателем только кого-то из Института Кэлвина О. Дальберга — и даже не какую-то женщину, которая нажимает ряды кнопок и смотрит в мутное стекло, а мужчину, похожего на самого писателя: человека среди наименее посещаемых коридоров и в одной из наименее посещаемых комнат.
В своём послании мне девушка с Бендиго-стрит превзошла меня. После того, как я заговорил, кивнул или указал, я отвернулся к окну и стал ждать ответа. Я не чувствовал себя неловко. За те месяцы, что мы были знакомы, девушка с Бендиго-стрит учила меня – знала она об этом или нет – языку девушек-женщин, и задолго до того дождливого дня я перевёл часть её рассказов на свой родной язык.
Ответ пришёл быстро. Девушка из Бендиго посмотрела на меня и сказала: « Она говорит, что ты ей очень нравишься».
Мне было всего лишь тринадцать лет, и я думал, что знаю и чувствую так же сильно, как любой мальчик или девочка его возраста в любой стране мира. Но в звуке последних двух слов, произнесенных девушкой из Бендиго, я услышал
С того места, где я сидел, я не слышал ни слова. Девушка из Бендиго тихо произнесла первые пять слов, а затем на мгновение замолчала. Она замолчала ровно настолько, чтобы каждый раз, когда мне снились её слова, я слышал тишину, наступившую перед двумя последними словами, так же отчётливо, как если бы это было само слово.
Иногда, когда я слышу тишину между собственными словами, я думаю о прериях или равнинах, как будто все мои слова произносятся с лугов. Но всякий раз, когда я слышу тишину между первыми пятью и последними двумя из семи слов, сказанных мне девушкой из Бендиго, я думаю о глубинах.
Я не слышал слов, прошептанных девушкой с улицы Бендиго, но я понимаю, что они, должно быть, представляли собой предложение с главным предложением, глагол в котором стоял в повелительном наклонении, за которым следовала именное предложение, глагол в котором был частью глагола to like в настоящем времени, изъявительном наклонении. Если бы мне сказали такое предложение, и если бы я выполнил команду в главном предложении, я бы сообщил человеку, обозначенному местоимением, которое было дополнением глагола в главном предложении, о предложении, начинающемся с главного предложения, глагол в котором стоял в прошедшем историческом времени. Если бы я был девушкой из Бендиго в тот дождливый день, я бы использовал прошедшее историческое время глагола, чтобы сказать в предложении, что я разговаривал с парнем, которым был я сам в тот день. Но то, что я это пишу, показывает лишь то, как мало я знаю язык девушек-женщин. Девушка из Бендиго прекрасно поняла слова девушки с улицы Бендиго. Девушка из Бендиго передала всё, что было сказано и подразумевалось в словах, услышанных ею от девушки с улицы Бендиго. Эти слова были произнесены на языке девушек-женщин, а в этом языке есть время, которое, по-видимому, идентично настоящему времени в моём языке, но обозначает действие, которое никогда не может быть завершено.
В какой-то момент после того дождливого дня на выгоне рядом с церковно-школьной школой, где я училась с девочкой из Бендиго и девочкой с Бендиго-стрит, были построены новая церковь и новая школа, обе из кирпича. Старое здание позже сгорело, если я правильно помню письмо одного из моих братьев. Всякий раз, когда я писала о здании, которое я знала на небольшом холме на Лэнделлс-роуд, я использовала прошедшее историческое время: простое время, предписанное моим языком для действий, совершённых в прошлом. Но всякий раз, когда
Я задумал написать предложение с глаголами этого времени, чтобы передать слова, сказанные мне девушкой из Бендиго, а эти слова, в свою очередь, должны были передать слова, сказанные мне шёпотом девушкой с улицы Бендиго. Я не смог перевести глаголы, использованные обеими девушками, из их исходного времени на язык девушек-женщин. Мне так и не удалось написать, что действия, обозначенные сказанными шёпотом глаголами, были завершены. Многое другое было завершено, но эти слова остаются непереводимыми.