Стой, ты мой
Шрифт:
Забываюсь и пропускаю момент, когда он откидывает в сторону ноутбук. Подминает под себя и целует, под нами скрипит кровать, стописят кило живого веса, намертво сплетенного.
В дверь стучат, мы не реагируем, стучат еще раз и дальше начинают громко тарабанить, кажется, ногой.
– Твою ж мать, - он поднимается.
Не намертво сплетены. Жаль.
В коридоре Мария, посланник дьявола. В полураспахнутом красном халате. И с укладкой. И с макияжем. Выбивает дробь по полу каблуком и угрожает, что
Вообще-то громко мы не включаем. И ее никто не заставлял селиться в соседний номер. И подслушивать через стакан у стены.
– А вчера? Похабщина, Саш, - закатывает глаза.
Ага. Мы смотрим классику. Джузеппе Верди. А Мария не прониклась оперой о проститутке, умирающей от туберкулеза. Бесчувственная. Фильм трогательный.
– Маш, хочешь - иди к управляющему, хочешь - переезжай в другой номер, в чем проблема, - он закрывает дверь, она тянет руку, он нетерпеливо выдыхает.
– Что еще? Мы спим.
– Я вижу, что ты не спишь. Слушай...
Она заводит шарманку про Егора. Сынуля пропускает экзамены, беда, что делать?
Алекс опирается на косяк. Предлагает ее Герману сходить за лопатой и расчистить дорогу до трассы.
Он почти голый, в штанах всего. Мария пялится. Взбивает волосы.
– Ох, - она вдруг меняет тему.
– На ужине общалась с ведущей, ну той, помнишь, на обложке у вас была. Которая клинья к тебе подбивала, я еще смеялась.
– Ну-ну, - поддакивает он.
– Так вот, Саш, ты не представляешь, - разражается хохотом.
– Она думала, мы до сих пор вместе, а Герман мой брат. А когда узнала, что ты теперь не женат...А вспомни, вспомни, - сгибается от смеха и держится за его плечо.
– Как она за тобой в командировку мотанула и номером ошиблась, мы с тобой, значит, из лифта на этаже выходим, а она выскакивает от тех пожилых немцев в одних трусах, ой, не могу...
Они на пару ржут.
Прекрасно.
Ничего, что я тоже здесь?
– А ты еще такой: я не вызывал вам эскорт, придите в себя...
Ау, прием!
– А я говорю: Саш...- она разгибается, у нее распахивается халат и вываливается силикон в красном ажурном лифчике.
Взрываюсь. Резко встаю и иду к ним. Отодвигаю Алекса и хлопаю дверью, оставив юмористку в одиночестве.
– Эй, ты!
– после паузы орут из коридора.
– Совсем обнаглела?!
Молча иду обратно. Он хватает за локоть уже у кровати, я плюхаюсь на покрывало.
– Чего психуешь?
– наклоняется к моему лицу.
– Не должна?
– задыхаюсь, глотаю слова.
– Тебе это нормально?
– А тебе?
– В смысле?
– Я с Егором не запрещаю общаться.
– При чем тут?
– При том.
–
– Ты поняла.
Смотрим друг на друга в упор и мне нехорошо, не взгляд, а магнит, тянет наружу потаенное, про Егора знал и знание прятал, теперь достал и меня лупят вспышки прожекторов, всполохи ревности в бездонной черноте глаз щелкают кадры моего волнения, тащат к себе во тьму, топят и вешают, ищут дефекты, но мое чувство целое, четкое и яркое, только его, он все выцедил, и я выжата, не могу терпеть, отвожу взгляд.
Он отходит на шаг, смотрю на его брюки, они свободно болтаются на бедрах, длинные штанины, наступает пятками.
– Там с этой ведущей не сильно смешно было, - говорит, помолчав.
– На слёте журналистов награду присуждали. А тот дедок, к которому она в номер сунулась, в комиссии сидел. Он в отеле с женой жил, и когда эта дура к ним заявилась, жена его решила, что я ему девицу заказал. Типа подмазывался, чтобы журналу нашему награду дали. И меня из-за этого с конкурса сняли, - он усмехается.
– Прибить ее тогда хотелось, - без перехода не в тему добавляет.
– Прошлое в прошлом, да, Кристин.
Не поняла, он спросил или что.
Откашливаюсь:
– Слушай, твой сын...
– Ни сын, никто. Ты и я. Закроем тему.
– Да. Но просто...
– Кристина, всё.
– Ты вечно командуешь! Ты и я, мне ясно, но хватит меня затыкать, - цепляюсь в его брюки, тащу его ближе.
Все еще сижу, он тормозит прямо перед моим лицом, бьюсь носом ему в пах. Отстраняюсь, он давит мне на затылок и прижимает к себе. Верчу головой, чувствую, как под шелковой тканью растет эрекция.
Моя щека на пижаме, под ней возбуждение, и знаю, что нет трусов, он не любит.
Он гладит меня по волосам.
Я в опасности.
Он не просил, но я не совсем дура, замечаю, как он во время секса на мои губы смотрит и не решается. Но в этом-то он первый, и сомневаюсь, как быть, наверное, сесть перед ним на колени, открыть рот и всё - недостаточно.
В одной американской комедии девственник возомнил себя мачо и сказал девушке "отсоси мне, прелесть".
И она как давай ржать. Так не обольщают.
Но Алекс мог бы не молчать, и хотя бы с этого начать "отсоси мне, Кристина".
Черт, какое испачканное в разврате слово. Лишь в моей голове и моим голосом - а меня потряхивает.
– Возьми в рот, Кристина.
Нет, так я покраснею словно рак и будет некрасиво.
И тут бдыщ, соображаю, что выкупанная в бесстыдстве хриплая просьба вслух прозвучала.
В доказательство руки перестают гладить волосы и задирают мою голову.
Он возвышается, мутным взглядом изучает мое лицо, такой соблазнительный в своей грубоватой натуре, огромный лакомый кусок моего торта.