Стой, ты мой

Гринч

С фотографом крутимся в холле. Громадное помещение, со светло-голубыми стенами, и мы, словно пассажиры до прошлого, прибыли. Высокий потолок выложен ярко-синими плитками с лепниной в виде ангелов - интерьер шикарный, по обе стороны холла тянутся лестницы наверх, в номера. Перила витые, узор на них плетется с балкона второго этажа в холл, извиваясь, и у подножий заканчивается скульптурами баранов.

Денис так и лезет в кадр, мелькает туда-сюда, шпала. Понемногу начинает меня раздражать. Плюс, у меня никотиновая ломка. Не курил уже... со счету сбился.

А налево

по коридорчику, за изразцовой печкой специальное помещение. С мягкими креслами. И я, в-общем-то, обещал Кристине подумать, а не бросить вредную привычку, так что от одной ничего не будет. Последняя.

Управляющий прется со мной и мучает мне уши россказнями о ценных фресках на потолках в номерах. Крылатые кони, колесницы и воины, барокко наше все.

Навстречу из курилки выходит пузатый официант. Бочком, прижимая к стене живот, протискивается мимо нас.

Да, Кристина права, подозрительный тип. Морда кирпичом, сросшиеся брови, дружелюбием не веет. И за ужином эта хрень с яйцами.

И синяя десятка правда могла за мной ездить, пусть психотерапевт дальше вещает про манию величия. Сначала за мной, потом за за Егором и компанией, а сейчас мы в снегах затеряны, ближайшая деревня километров через сорок-пятьдесят. Здесь, конечно, куча народа, и охрана на высшем уровне.

Но все таки.

– Давно у вас работает?
– жестом показываю на парня. Захожу в курилку и с размаху плюхаюсь в кресло. Вытягиваю ноги.

– Нет. Директор твой, как его...Антон? Вот, Антон просил пристроить. Родственник его, из поселка. У нас тут текучка, сам понимаешь, добираться далеко, а жить на постоянку неудобно.

Он щелкает золотой зажигалкой и затягивается дымом.

– М-м, - привычно смотрю на часы. Часов нет, я изучаю узор тату на запястье. Снова за спиной какая-то шняга творится и провоцирует. Пойду и ушатаю кого-нибудь.

Лезу за таблетками, жуюсь, горько.

Долго продержался, несколько дней.

Тереблю маркер. Собираюсь черкнуть линию, но замечаю вдоль сигареты мелкую надпись черной шариковой ручкой: "Саша дурак".

Заглядываю в пачку. Усмехаюсь. На каждой предупреждение настрочила, мой маленький минздрав:

 "Саша, будешь импотентом", "Саша, зубы почернеют" "Саша, не кури меня",

так, а вот тут:

"я тебя люблю".

Перечитываю. И еще раз, и еще.

На сигаретах мне в любви пока не признавались. Ровные буковки и кривое сердечко в конце. Гипнотизирует.

Складываю все обратно.

Без последней сигареты обойдусь. Ну а что, потерплю. Брошу. Три слова поддержки духа моего, мой палладиум.

Вот прям честно, любит?

– Саш?
– в курилку суется голова фотографа. Редактор замолкает, его, наверное, давит моя широкая улыбка. В поисках причины веселья принюхивается, думает, похоже, что мы тут травку курим.

– Чего?
– откликаюсь.

– Там это...- он встает в проходе. Неопределенно машет рукой в сторону.
– Зимний сад понравился очень. Но модели нужны. И там еще зеркало, старое, рама металлическая, вся в пленке непонятной, то ли в плесени.

Его убрать надо, некрасиво.

– Да-да!
– подскакивает Денис.
– Хорошо, что напомнили. Мы экспонаты как раз для праздника из музея одного взяли, а у них условия хранения, конечно, печальные, - он давит в пепельнице бычок.
– Раму собирались пескоструем очистить. У нас мастерская внизу, мойка как бы, на все случаи. Щас займемся. Пошли, посмотрите.

Мооего фотографа он нарекает носильщиком. Парень тащит вниз по кривой лестнице тяжеленное зеркало и пыхтит. Управляющий несется вперед и нахваливает прелести усадьбы. В мастерской быстро оглядывается. Кивает на висящий на крючке нейлоновый фартук:

– Вот роба, вон пескоструй. Хм, а где работнички мои?

– Мы сюда зеркала драить приехали или что?
– шипит фотограф. Прислоняет раму к стене.

Управляющий скачет кузнечиком наверх, на ходу вопит во все горло - потеряшек ищет.

В помещении сыро, не шибко светло, грязновато, обычный гараж. На полу две узкие колеи для слива грязной воды, компрессоры, столы с запчастями. Мойка и мойка, зачем ее фоткать? Чувак свихнулся уже на сдешних красотах.

– Давай, попробую, - набрасываю фартук. Беру со стола шлем и перчатки.

Давно интересно было, как им управляются.

Встряхиваю на весу аппарат. Небольшой бачок, накрытый крышкой-пистолетом, внтури песок, стреляет струей, счищая сильные загрязнения. Видел ролики, пробивает арбузную корку. Сначала слезает полосатая шкурка, за ней зеленая мякоть, а дальше показывается красное сочное нутро с косточками, эффектно. И громко.

Протираю смотровое окошечко в шлеме и направляю пистолет на зеркало. Песок бьет в раму. Оглушающе, с таким шумом хлещет вода из сорванной батареи.

Рама широкая, маленькое пятно быстро светлеет. Веду пистолетом, пытаюсь сердечко нарисовать. Шланг внизу подрагивает, натягивается, его длины едва хватает. Отпускаю ручку и кладу пистолет на стол. Снимаю шлем и наклоняюсь над зеркалом.

Не получилось сердечко.

– В усадьбу на полставки подвизался?
– кричит со ступенек Антон.

Чешу щеку. Выпрямляюсь, оборачиваюсь:

– Ну, ты же родственничков пристраиваешь официантами. С пузом который, кто это такой?

– Да так, не знаешь все равно, - Антон спускается. Сует руки в карманы брюк. Насвистывая, идет вдоль стены.

Наигранно спокоен, а кадык дергается. Он подходит ближе, я беру пескоструй и целюсь в него.

– Фьють, - он выставляет ладонь.
– Сань, осторожнее с игрушкой, там, по-моему, напор сильный.

Он смеется. Я тоже.

– "Лукоморье", "Кот ученый", "Русалка", - перечисляю названия липовых фирм, на чьи счета деньги утекали. Он даже заморачиваться не стал, взял слова из Пушкинской поэмы, за круглого идиота держит меня.
– Удобно в директорском кресле?
– говорю, оборвав смех. - А весной баксы на карту Егору ты кинул? Чтобы он мотоцикл купил. И я решил, что это он с дружками в подворотне ножичком размахивал. И щас официант твой засланный поди с кухонным тесаком за пазухой ходит. Нет?