Разушенный мальчик
Шрифт:
— Да, детка? — я опускаю бутылку вниз, стягивая ее футболку, обнажая ее растущие сиськи.
— Отпусти. Меня, — её слова, это гребаное рычание, и, черт возьми, это дерьмо меня заводит.
Уже близко к полуночи, темнота окружает эту хижину, плотные, тяжелые шторы закрывают окна, так что мы можем не спать допоздна, сколько захотим, притворяясь, что ночь наступила навсегда.
Мы оба знаем, что поддаться тому, чего мы действительно хотим, гораздо легче в темноте.
Когда я впервые прикоснулся к ней вот так? Это было не
Интересно, помнит ли она?
— Это то, чего ты действительно хочешь? — я отпускаю ее запястье, тянусь к блоку ножей на стойке, рядом с пистолетом, беру поварской нож.
Она напрягается, ее рот приоткрыт, брови выгнуты дугой, но она не двигается.
Она не двигается, потому что ей так же чертовски плохо, как и мне.
Я медленно ставлю бутылку рядом с нами, сжимаю тонкую ткань ее футболки в одном кулаке, затем провожу мясницким ножом по центру, легко разрезая ткань, острый кончик лезвия упирается ей в живот.
Она задыхается, потом прикусывает губу, глядя вниз, на нож, который так близко к ее животу.
Когда футболка свисает клочьями, я стаскиваю ее с ее плеч и позволяю ей упасть на чертов пол.
Ее руки сжимаются в кулаки по бокам, розовые соски заостряются, когда я прижимаю кончик ножа к ее низкому, круглому животу, чуть выше пояса юбки.
— Ты хочешь, чтобы я остановился? Ты хочешь продолжать притворяться, что ненавидишь меня? — я вдавливаю лезвие в ее живот, не режу ее, но достаточно, чтобы если она будет двигаться слишком чертовски быстро, это произойдет.
Моя рука перемещается к ее лицу, я провожу большим пальцем по ее нижней губе, когда она смотрит на меня, задыхаясь, ее темные волосы падают на плечи.
— Ты хочешь вести себя так, будто ты не хотела, чтобы я был внутри тебя годами, детка? Как будто тебе не нравится, когда я схожу с ума, ради тебя? — она едва дышит, боится, что я порежу ее.
Боится, что я закончу то, что он сделал с ней.
Может, блядь, так и будет.
— Ты сводишь меня с ума, — говорю я ей, мой голос ломается от этой правды, мой большой палец проводит по ее рту. Я сглатываю комок в горле, ее расширенные глаза смотрят на мое признание. Как будто она не знала. — Ты сводишь меня с ума, детка, и я больше не могу этого выносить.
— Джеремайя, — вздохнула она, — не делай больно…
Я прижимаю лезвие чуть ближе. Слышу ее шипение. Смотрю вниз и вижу кровь, стекающую с кончика лезвия по ее бледной коже. Она поднимает свои дрожащие руки, смыкает их вокруг моих на лезвии.
Почти как если бы она сама засунула его в себя.
Почти как если бы она позволила мне проткнуть ее.
— Ты не хочешь, чтобы я сделал тебе больно? — тихо спрашиваю я, глядя на ее маленькие руки над моими. — Ты действительно хочешь, чтобы я просто… отпустил тебя?
Ее губы дрожат, когда она смотрит на меня, ее глаза блестят от непролитых слез, ее пальцы сжимают мои на лезвии.
— Или ты хочешь, чтобы я пометил тебя? — я смотрю на нож, вижу, как ее лицо краснеет, ее зубы погружаются в подушечку нижней губы, прямо рядом с моим большим пальцем. — Использовал тебя? Заклеймил,
Ее пальцы дрожат на моих, и, хотя это моя левая рука вокруг лезвия… моя, блядь, не дрожит.
Потому что даже мое тело не причинит ей боли.
Не так.
Только если бы мы оба этого не хотели.
Мое тело знает лучше. Моя гребаная рука.
Я знаю лучше.
— Скажи мне, чего ты хочешь. Скажи мне чертову правду хоть раз в жизни, детка, потому что я так устал от того, что ты давишь на меня. Я так, так устал. А сегодня? Я хочу, блядь, дать сдачи, — я прижимаю нож ближе, скольжу им вверх, протыкая ее кожу.
Она задыхается, ее глаза закрываются, длинные ресницы почти касаются ее скул.
Я сжимаю ее челюсть, пальцы впиваются в щеку.
— Открой свои гребаные глаза и скажи мне, чего ты, блядь, хочешь — мой член болит, находясь так близко. И я думаю, что если она уйдет, мне, возможно, придется обратить это лезвие на себя, чтобы не трахать ее в любом случае.
Мне придется перерезать свои гребаные запястья, чтобы позволить ей уйти.
Не делай этого со мной, детка.
Проходит мгновение. Я не могу дышать. Я хочу причинить ей боль. Провести этим ножом по ее животу. Еще ниже.
Я хочу обхватить рукой ее гребаное горло.
Это было бы идеально, ее маленькая шейка в моей руке.
Я хочу, чтобы она закричала.
Я хочу заставить ее плакать.
И когда она наконец открывает глаза, встречается взглядом с моими и начинает говорить, я понимаю, что она хочет того же самого.
— Я хочу, чтобы ты сделал мне больно, — тихо говорит она. Она подходит ближе, и мое сердце учащается, когда острие ножа почти исчезает в ее животе, но она даже не вздрагивает. На неглубокой ране появляются капли крови, но ее пальцы только крепче сжимают мои на ноже. — Я хочу, чтобы ты владел мной, чтобы я могла выкинуть тебя из своей гребаной головы.
Я не могу дышать.
— Покажи мне, чего мне не хватало все эти годы, Джей.
Джей. Джеремайя. Джейми. Я всегда был этим для нее, и только она когда-либо получит это от меня.
Моя кровь нагревается от ее слов. От ее покорности. От того, что этот день, блядь, наконец-то настал.
Я смотрю вниз между нами, на серебро лезвия. На черную рукоятку, покрытую нашими руками.
— Насколько ты сейчас мокрая, детка? — выдыхаю я, глядя на нож. — Зная, что прямо сейчас, прямо сейчас, блядь, я могу сделать с тобой все, что захочу, и никто, — я встречаю ее взгляд, чувствую, как дрожит ее подбородок в моей руке, — никто не услышит твоих криков о помощи? Никто, блядь, не остановит меня? — медленная улыбка кривит мои губы, когда я опускаю руку с ее лица на мягкий живот. Я провожу пальцем по ее крови, подношу его ко рту и сосу его, слышу ее хныканье, когда она смотрит.