Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Для меня.

Но вот он делает это дерьмо, не слишком отличаясь от моего гребаного мужа, и я удивляюсь, как так получилось, что я проклята тем, что знаю только худших мужчин во всем этом чертовом мире.

Но чем дольше я смотрю на его левую руку, его доминирующую руку, стоны становятся громче, стоны Джеремайи чаще, я вижу, что его рука снова дрожит.

Я не слушаю музыку, тяжелые вдохи танцовщицы, ворчание Джеремайи от удовольствия.

Я не слышу ничего из этого. Не обращаю внимания на то, как его рот приближается к ее соску, покусывая его, достаточно сильно, чтобы она застонала.

Я отбрасываю все это в сторону.

Сосредотачиваюсь на его руке.

Она дрожит.

Я знаю, что он держит ее достаточно сильно, чтобы оставить на ней следы. Об этом свидетельствуют вены на верхней части его руки, а также красные отметины на ее коже.

Но это что-то другое. Что-то, что я заметила, когда была с ним в течение последнего месяца, и я не могу не думать снова: что с ним случилось?

Прежде чем я успеваю подумать об этом слишком много, танцовщица откидывается назад на его колени, тянется между бедер, оттягивая в сторону красный атлас стрингов, и я поднимаю голову, осознавая, что глаза Джеремайи снова обращены на меня.

— Ты можешь прикасаться ко мне, ты знаешь это, — выдыхает Синди, и я поднимаю взгляд, вижу, что ее шоколадно-карие глаза заперты на моем брате, как будто меня здесь вообще нет. Она вела себя так, будто меня не существует все время, пока мы здесь находились, так что я не удивлена.

Тем не менее, когда ее пальцы расстегивают нижнее белье, ее блестящая розовая киска выставлена напоказ, его руки все еще сжимают ее задницу, а его глаза смотрят на меня, что-то горячее закручивается в моем нутре.

Гнев.

Я скрежещу зубами, наблюдая, как средний палец скользит по ее щели, когда она сдвигает бедра, прижимаясь к его бедру.

— Все хорошо, Джей, — почти хнычет она, кусая свои полные губы, хлопая ресницами, — пожалуйста, прикоснись ко мне.

У меня пересыхает во рту, руки скручиваются в кулаки. Но это не мое место, чтобы злиться. Я замужем, и не за ним. Что бы он ни делал, это не мое дело, как бы он ни хотел, чтобы это было моим делом.

Инстинктивно моя рука опускается к животу.

Ребенок моего мужа, независимо от того, какие дерьмовые вещи он делает.

С этой мыслью я собираюсь встать, но Джеремайя протягивает руку, ту же самую, что была на заднице стриптизерши, и обводит пальцами мое бедро, заставляя меня опуститься обратно.

На мне та же кожаная мини-юбка, что и вчера, купленная им, и его мозолистые пальцы на моей коже бьют током.

Я ненавижу это.

Ненавижу, что в его прикосновениях я чувствую хоть искру чего-то… чувственного. Но он проводит рукой вверх по моему бедру, к краю юбки, и я медленно перевожу взгляд на него, мои руки лежат на скамейке, челюсть сжата.

Танцовщица

все еще теребит свою киску, из ее рта вырываются тихие хныканья, одна рука лежит на бедре моего брата, чтобы сохранить равновесие.

— Развлекайся, — рычу я ему, сузив глаза, когда его полные губы растягиваются в полуулыбке. — Я пойду подожду с Романом.

Я снова начинаю вставать, но его хватка крепнет.

И я чувствую это.

Дрожь.

Я бросаю взгляд вниз между нами, мои губы разошлись, чтобы спросить его об этом снова, но он наклоняется ближе ко мне, одной рукой обхватывая бедро танцовщицы, так что он касается нас обоих.

Его дыхание обдувает мое ухо, и я застываю, вопрос о его дрожащей руке замирает на кончике моего языка.

— Нет, блядь, не подождёшь, — говорит он мне, его слова звучат тихо. — Что? Ты ревнуешь, красавица? — шепчет он.

Я чувствую, как пылает мое лицо, когда я смотрю прямо перед собой, представляя, что он не так близко ко мне. Что его рука не шарит по моему бедру, под юбкой. Притворяюсь, что сама не дрожу.

— Нет, — удается мне сказать, но я слышу ложь в этом слове. — Но это, кажется, личное дело между…

— Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к ней? — прерывает он меня, наклоняясь ближе, его плечо ударяется о мое. Я смотрю на кирпичную стену, вижу, как на ней мерцают фиолетовые, черные, синие огни клуба.

Я пытаюсь прислушаться к музыке.

Lollipop группы Framing Hanley. Намного лучше, чем оригинальная версия, но мои бедра сжимаются вместе, и я не уверена, что это лучшее, на чем я могу сейчас сосредоточиться.

— Мне все равно, что ты…

Танцовщица стонет его имя, и я знаю, что он это делает.

Он, блядь, трогает ее там.

Я снова начинаю вставать. Я собираюсь найти Романа, мать его, Торреса, с его зашитыми хрящами и всем остальным, и я собираюсь отсосать его чертов член и убедиться, что кто-то снимает это на пленку, чтобы я могла воспроизвести это для своего брата.

Но он снова прижимает меня к себе, впиваясь своими короткими ногтями в мое голое бедро, скользя выше, пока его палец не коснется моей складки.

— Тебе все равно, детка? — шепчет он. Он проводит языком по моей челюсти, останавливаясь прямо у моего рта.

Я чувствую, как его тело движется рядом со мной, слышу скрип скамейки, чувствую, как она сдвигается. Танцовщица стонет его имя снова и снова, и я думаю, насколько хорошо мой брат владеет своими пальцами.

— Ты на вкус как лгунья, — мягко говорит он мне в губы.

Я совершаю ошибку, поворачиваясь к нему лицом, наши губы соприкасаются, когда мои глаза встречаются с его глазами.

— Ты знаешь, что я делаю с лжецами, детка? — шепчет он, поднимая руку выше.

Мое тело реагирует на него, даже когда мой разум кричит о тревоге. Говорит мне не быть такой глупой. Не предавать своего мужа.