Разушенный мальчик
Шрифт:
Зная, что сделал Люцифер, видя, что сделал Джеремайя, оказавшись в центре этой войны и пытаясь защитить своего мужа, пока я влюбляюсь в человека, который должен был стать моим братом, я чувствую себя безумной.
— Ты сошла с ума? — спрашивает меня Джеремайя, его челюсть сжата. Он делает вдох, смотрит на потолок. Затем переводит взгляд обратно на меня, ослабляя хватку на моей футболке. — Блядь, сделай что-нибудь с этим, детка. Возьми то, что принадлежит тебе.
Затем он хватает меня за руку и без лишних слов тащит к двери клуба, а я
Глава 19
— Ты чертовски безумен, — она прорычала эти слова мне, когда дверь закрылась за нами, и я защелкнул замок, обводя взглядом освещенную гостиную открытой планировки. Привычка.
Николас и Риа все еще в клубе, и я сказал ему не возвращаться сегодня вечером.
Я хочу, чтобы Сид была одна.
Если бы Николас знал, что я сделал в той приватной комнате, он бы не позволил мне остаться с ней наедине прямо сейчас. Но я должен был получить хоть какой-то знак, что я ей действительно небезразличен.
Что она видит во мне не только своего гребаного брата.
— Следи, как ты со мной разговариваешь, детка, — тихо говорю я ей, бросая ключи от Мерседеса в глиняную миску на декоративном столике у двери.
Она проносится через гостиную, заходит на кухню, проводит пальцами по своим гребаным волосам, не глядя на меня. Я смотрю, как двигается ее задница в этой мини-юбке, удивляюсь тому, какой большой она становится. Ее задница, и ее сиськи.
Блядь.
Она открывает стальной холодильник, берет бутылку с водой и захлопывает дверцу, откручивает крышку и поворачивается, чтобы посмотреть на меня.
— Пошел ты, Джеремайя, — её голос звучит хрипло. Она пьет воду, пластик хрустит под ее пальцами. Она снова закручивает крышку, и когда я делаю несколько шагов к ней, она вдруг с громким криком бросает в меня эту чертову бутылку с водой.
Я ловлю ее в воздухе одной рукой, прежде чем она попадает мне в голову.
На мгновение в воздухе воцаряется тишина. Справа от меня лестница, и я думаю о том, чтобы затащить ее на нее и прижать к моей гребаной кровати.
Но я не уверен, что смогу ждать так долго, чтобы овладеть ею.
Я сжимаю бутылку в руке так сильно, что боюсь, что она лопнет, так же как и мое сердце пытается вырваться из груди. Увидев ее на Романе… я мог бы убить его на хрен.
Интересно, как это повлияло на нее, видеть, как Синди сухо трахает меня.
— Ты просто… — она снова проводит руками по волосам и дергает. — Ты чертовски сумасшедший, — рычит она, роняя руки и упираясь ими в остров, отделяющий кухню от прихожей и гостиной. Ее серебряные глаза становятся узкими щелями, когда я подхожу ближе и вижу, как ее лицо краснеет. — Ты, блядь… ты, блядь, отвел меня к Люциферу прошлой ночью, для чего? Чтобы показать мне, что он… — она прижимает костяшки пальцев ко рту, на секунду закрывая глаза. — Чтобы показать мне, что он, блядь, изменяет? — наконец спрашивает
— Только я не изменял, — поправляю я ее, сокращая расстояние между нами, бутылка с водой все еще в моей руке, а другую я ставлю поверх ее на остров между нами.
Она отдергивает руку, ее губы кривятся от отвращения. Это режет меня, как нож в моем гребаном сердце. Неужели я ей действительно противен?
Я замечаю блок ножей в конце острова и заставляю себя посмотреть на нее.
— Нет, — это слово вылетает из ее красивого рта, наполненное ядом. — Ты прав. Ты не изменял. Почему бы тебе не вернуться туда? — она делает жест в сторону двери, закатывая глаза. — Почему бы тебе не пойти трахнуть ее и не оставить меня в гребаном покое? — она отворачивается от меня и обходит стойку.
Как будто она действительно думает, что я ее отпущу.
Я вижу ее футболку, задравшуюся над юбкой. Вижу ее округлый живот, такой маленький, но я знаю ее так чертовски хорошо.
Я вижу доказательство того, что он есть.
Что у нее есть.
То, что я хотел бы иметь.
Я провожу большим пальцем по грудине, думая об этом. О ней, носящей его ребенка. О том, как ее тело будет меняться, морфироваться и становиться все прекраснее с каждым гребаным днем, но не из-за меня.
Из-за него.
Моего брата.
Я пытаюсь вытеснить мысли о нем из головы, потому что это больно, и потому что на столе передо мной лежит еще кое-что.
Заряженный пистолет.
Я бы не хотел, чтобы сегодняшний вечер вышел из-под контроля благодаря кому-то, кто не заслуживает того дыхания, которым он, блядь, дышит.
Но я не могу позволить ей уйти.
Может, я должен быть лучше. Может быть, я должен иметь гребаное сердце и позволить ей разобраться с тем, что происходит с ней.
Но что-то изменилось во мне в Форгах.
Это разорвало мой разум на части.
Я едва выбрался из этой клетки живым. Было слишком многого ожидать, что я тоже выберусь человеком. Что я пойму, как чувствовать чужую боль, не желая вырвать ее из сердца.
И это то, что я хочу сделать.
Я хочу исцелить ее.
Она не вернется к нему.
Мы оба это знаем.
Даже если она захочет, она не вернется.
Я поправляю себя через штаны, думая о том, чтобы связать ее. Заставить ее остаться здесь.
Но сначала я должен не дать ей уйти.
Я закрываю пространство между нами, притягивая ее к себе.
Ее дыхание сбивается, и я подношу к ее груди бутылку с холодной водой, которую она швырнула в мою чертову голову.
Она вздрагивает, большие серые глаза смотрят на воду, потом снова на меня.
— Джеремайя, — говорит она, стараясь, чтобы ее голос не был сердитым, а тон резким.
Но я вижу, что ее соски колышутся под черной футболкой, под которой нет бюстгальтера. И более того, она не отходит от меня.