Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Я вижу, как она снова сглатывает.

Она не тянется ко мне, хотя могла бы прикоснуться, если бы захотела.

Интересно, если она услышит это, то возненавидит меня? Она подумает, что я слишком ебанутый. Слишком неправильным. Она поймет, насколько я на самом деле социопат.

Мне все равно.

Если она любит меня хоть на долю так же сильно, как я люблю ее, она примет эту часть меня. В конце концов, я принимаю все способы, которыми она была маленькой гребаной шлюхой, пока я ждал ее.

— Три человека, один был моим

приемным отцом, — даже от произнесения этих двух слов у меня звенит в ушах, гнев накатывает на меня, когда я думаю о нем. О том, как он пытался стереть память о Сид из моего сознания, с первого дня, когда я очнулся в его гребаном офисе. Говорил мне, что у меня больше нет этой сестры. — Одной из них была другая моя сестра.

Я вижу, как сужаются глаза Сид, ревность в ее взгляде, как сжимается ее челюсть.

Я предлагаю ей небольшую улыбку.

— Не волнуйся, детка. Я не трахал ее так, как только что трахал тебя, — добавляю я, и она переминается на ногах передо мной, явно чувствуя себя неловко. Это в некотором роде ложь. Я действительно трахал ее. Но точно не так, как с Сид, хотя кровь была и тогда. — Но ты знаешь третьего человека, который приходил ко мне?

На этот раз я протягиваю руку, не в силах удержаться от прикосновения к ней. Я притягиваю ее ближе, прижимаю предплечье к ее спине, мои пальцы впиваются в ее талию, проскальзывая под рубашку.

У нее перехватывает дыхание, когда она опускает руки, моя голова оказывается на уровне ее пупка. С моим именем, прямо под ее рубашкой. Я смотрю на нее, и одна из ее рук касается моих волос. Она проводит пальцами по ним. Это так приятно, что я почти не хочу ей говорить.

Но потом я представляю все способы, которыми она делала это с ним, и мои пальцы еще глубже впиваются в ее кожу.

— Отец твоего ребенка, — говорю я ей, глядя на ее животик.

Она напрягается, ее пальцы замирают в моих волосах.

— Я бы хотел, чтобы он был моим, — говорю я ей честно, и все ее тело напрягается. Это правда. Я хочу. И однажды у нас будет свой собственный. — Но еще одна правда? Мне все равно, что это не так. Я хочу именно тебя. Это всегда была ты.

Я улыбаюсь ей, наклоняю голову, задираю носом ее футболку, прижимаюсь ртом к ее животу, чуть выше пупка, мои глаза идут к моему имени на ее коже, кровь высохла и размазалась, как будто она не хотела ее смывать.

Она дрожит в моих руках, ее пальцы вцепились в мои волосы, одна рука все еще рядом с ней.

— Но ты должна знать, что он сделал.

Я снова целую ее, чувствую, как она напрягается.

— Да, — шепчу я на ее коже, наклоняя голову, чтобы посмотреть на нее. — Люцифер пришел, когда я получил это, — я поднимаю свободную руку и наблюдаю, как ее глаза переходят на отметины на внутренней стороне моего предплечья, вертикальные линии, которые сейчас являются белыми шрамами. Я качаю головой. — Нет, детка. Он этого

не делал.

Моя рука начинает дрожать, почти незаметно, но она смотрит прямо на нее, и я знаю, что она это видит.

Она протягивает руку, обхватывая своими тонкими пальцами мое запястье, чувствуя, как я дрожу от ее прикосновения.

Я чувствую зуд, дискомфорт, и на секунду мне хочется оттолкнуть ее. Оттолкнуть ее от себя и забыть об этом. Забыть о маске, которую я ношу. О том, как я защищаю себя.

Я хочу оградить ее, как я ограждал всех, кого когда-либо знал.

Даже Николас не знает обо мне так много. И Бруклин тоже.

Никто.

Но Сид заслуживает того, чтобы знать. Она справилась со мной в моем чертовски худшем состоянии, и мое лучшее не лучше этого, но она заслуживает всей моей правды.

Я закрываю глаза, когда ее большой палец проводит по внутренней стороне моего запястья, а пальцы снова начинают массировать мою кожу головы. Это так чертовски приятно, что мне хочется стонать. Я никогда не позволял никому прикасаться ко мне таким образом.

Никогда.

Я опускаю подбородок и целую ее живот. Затем я провожу языком по ее коже, по моему имени.

Она втягивает воздух, и я уверен, что это больно. Она перестает массировать мое запястье и волосы, и ее тело напрягается.

Но я приоткрываю губы, снова прижимаюсь к ней, закрываю рот и нежно посасываю ее кожу.

Она вздрагивает, но продолжает теребить меня.

Я делаю вздрагивающий вдох, упираюсь лбом в ее живот, пока говорю, не в силах смотреть на нее, когда произношу слова.

— Он пришел, когда у меня были связаны руки, — объясняю я, пытаясь отстраниться от этих слов, даже когда произношу их. Я открываю себя для нее, зная, что она может попытаться убежать снова. Зная, что она может… отвергнуть меня. — Это была тонкая веревка. Достаточно прочная, чтобы я не мог ее разорвать, как бы я ни старался, но достаточно маленькая, чтобы она впивалась мне в кожу.

Я все еще чувствую это, сейчас, прижавшись головой к животу Сид, когда ее большой палец осторожно проводит по моему внутреннему запястью. Я чувствую это.

Во рту пересохло, но я заставляю себя продолжать говорить. Продолжать говорить ей свои истины, потому что она их заслуживает. Однажды я направил пистолет ей в голову. Я нажал на чертов курок. Я почти изнасиловал ее.

Я причинил ей боль.

Я лгал ей.

Она заслужила эту правду.

— Я пытался сбежать, — признаюсь я, мой голос срывается. — Я пытался сбежать, когда одна из моих сестер пришла покормить меня. Я схватила ее, притянул к проволоке, — я помню ее широко раскрытые голубые глаза. Ее пульс под моими пальцами, когда я держался за ее горло, хлеб, который она принесла мне, отброшенный в гребаный угол, потому что мне не нужен был ее чертов хлеб.