Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Тот, который, блядь, не мой.

Кроме как убить его — мне это приходило в голову пару раз — я ничего не могу сделать, чтобы изменить это.

Но я могу претендовать на нее другими способами.

Гораздо лучше, чем этот гребаный шрам на ее ладони.

Нож мясника слишком велик для того, что я хочу сделать, но если я встану прямо сейчас, она пошевелится. Она больше не подпустит меня так близко.

Я смотрю на кухонный остров, к которому она прислонилась, как будто она неустойчиво стоит на

ногах, ее сиськи вздымаются, когда она делает поверхностные вдохи, ее хватка на моих волосах такая крепкая, что у меня слезятся глаза.

Я вижу блок ножей. Черные ручки.

Но этого будет достаточно.

Кроме того, когда я перекладываю его, обхватывая за лезвие, держа его почти как громоздкий карандаш, он тоже колет мне кожу. Я чувствую острое жало на внутренней стороне большого пальца. Тепло моей собственной крови.

Это незначительная боль. Неудобство, как и для нее.

Я бы, блядь, знал разницу.

Это меня зарезали и бросили умирать.

Стиснув зубы и переместившись на колени, я подношу кончик ножа чуть ниже большого пальца к ее животу, прямо к матке.

Она втягивает воздух, но быстрый взгляд вверх, и ее глаза все еще закрыты.

Хорошая девочка, сестренка.

Я прижимаю лезвие к ее коже, и она снова вздрагивает, но не открывает глаза. Не двигается.

Я знаю, что она знает, что я делаю.

Но она тоже этого хочет.

Она тоже хочет меня.

Я провожу небольшую линию по ее плоти, вижу, как она раздваивается, как за раной проступает кровь. Затем я загибаю нож вверх, улыбка появляется на моих губах, когда она произносит мое имя с легким вздохом.

— Джей (J.)

Точно так же, как буква, которую я вырезал в ее плоти.

J.

Кровь идет, но не слишком глубоко. На всякий случай, если шрама не останется, я прохожусь по нему еще раз, глубже, и на этот раз с ее губ срывается небольшой всхлип, а ее хватка в моих волосах становится болезненной.

Но я еще не закончил.

Я роняю нож на пол, смотрю на свою кровоточащую руку, затем провожу им по вырезанной на ее животе букве J, длиной в три дюйма.

Невозможно, блядь, промахнуться.

Если он когда-нибудь снова увидит ее голой — а я, наверное, убью его, если это случится — он увидит, что я, блядь, был здесь.

Я вижу нашу кровь, размазанную по ее коже, и мой член пульсирует снова и снова. Наклонившись ближе, я обхватываю ее бедра своей окровавленной рукой и провожу языком по ране. Мое имя. Кто я для нее.

Только она.

Я всегда был только ее.

Она дрожит в моих руках, снова выкрикивая мое имя.

Я провожу языком по букве еще три раза, ощущая железный вкус нашей крови.

Затем я впиваюсь зубами в ее нижнее белье, в то же время мои пальцы

проникают в ее сапоги. Она кладет руки мне на голову, чтобы сохранить равновесие, а я снимаю с нее туфли и носки и зубами тяну вниз кружевной материал, пока он не падает между ее босых ног. Я отбрасываю ее сапоги от нас.

Я отступаю назад, обхватывая ее за бедра, смотрю ей в лицо, мой рот в сантиметрах от ее голой киски.

Я вдыхаю ее запах, вижу, как ее глаза распахиваются, опускаясь к следам, которые я оставил на ней. Она втягивает воздух, ее лицо бледнеет, но она не произносит ни слова.

Я наклоняюсь ближе, провожу языком по ее щели, стону от ее чистого вкуса. Она стонет, прикусив губу. Я закрываю рот на ее клиторе, и она откидывает голову назад, ее горло выгибается дугой. Отстранившись, я смотрю на ее киску, такую чертовски идеальную.

Прямо как она.

— Встань на колени, — говорю я ей, мои пальцы впиваются в ее кожу.

Она сглатывает, но делает то, что я прошу, опускаясь передо мной на колени. Теперь ей приходится откидывать голову назад, чтобы видеть меня, и я вижу это в ее глазах.

Доверие.

Оно все еще есть, даже после того, что я только что с ней сделал.

Это заводит меня снова и снова.

И я больше не могу ждать.

Я провожу рукой по ее телу, чувствую тонкие изгибы и впадины, твердый сосок под моей ладонью, вижу ее кожу, испачканную нашей кровью.

Я прижимаю пальцы к ее челюсти, проталкиваю свой окровавленный большой палец в ее рот, как можно дальше, пока она, блядь, не задыхается.

Она протягивает руки, просовывает пальцы под мою рубашку, ногти впиваются в мой торс, она прижимается ко мне, ее серебряные глаза расширены.

— Я привязываю себя к тебе сегодня. Независимо от смены ножа, — я вижу ее удивление, ее рот открывается вокруг моего большого пальца. Я проталкиваю указательный и средний пальцы в ее горло, смотрю, как она снова задыхается, ее глаза слезятся, но она не отступает. — Через кровь и кости, плоть и сердце, смерть может прийти, — улыбаюсь я ей, одна рука идет к ее груди, я щипаю ее за сосок, и она задыхается вокруг моих пальцев, — но мы не расстанемся.

Да. Она думала, что он был единственным ублюдком, с которым она могла бы заняться Смертью влюбленного.

Блядь. Это. Дерьмо.

После этого я толкаю ее на пол кухни, мои пальцы все еще у нее во рту, когда я наклоняюсь над ней, проталкиваясь глубже в заднюю часть ее горла. Она начинает паниковать, ее ногти царапаются о мои ребра, когда она пытается произнести мое имя сквозь мои пальцы.

— Мне не нужно это слышать, детка, — говорю я ей, глядя на J, вырезанное на ее коже, — мне достаточно взглянуть на тебя, чтобы понять, что ты, блядь, моя.

Я снимаю обувь, медленно вытаскиваю пальцы из ее рта, вижу ниточки слюны, соединяющие нас, кровь на ее губах.