Разушенный мальчик

Роуз К. В.

— Ты думаешь, я позволю тебе снова уйти?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус крови.

— Я не спрашивала твоего чертова разрешения. Я спросила, приятно ли тебе было трахать её?

Он наклоняет подбородок, его взгляд выравнивается с моим, ямочка на его бледном лице вспыхивает, когда он улыбается мне.

— Все киски приятные.

Я закатываю глаза, встаю и качаю головой, пытаясь успокоить свой учащенный пульс. Между нами несколько футов, но если

мы подойдем ближе, это станет опасным.

— И член тоже, — я пожимаю плечами. — Особенно у Джеремайи. Думаю, он примерно такого же размера, как и твой, может, чуть толще, — я вскидываю руки и поворачиваюсь, чтобы уйти, когда выражение его лица становится убийственным.

На мгновение он позволяет мне уйти. Три шага, и я думаю, что мне придется это сделать, потому что он ждет, чтобы вызвать мой блеф. Три шага, и я прохожу мимо нашей кровати, мои мысли крутятся в голове. Наверное, я пойду в комнату Мава. Может быть, я найду Офелию и действительно убью ее на хрен.

— Лилит, — наконец зовет он, его голос хриплый. Сломанный.

Я все еще стою спиной к нему, моя грудь быстро поднимается и опускается. Не поворачивайся.

— Вернись, — наконец шепчет он, и моя грудь трескается от этих слов. — Вернись и исправь меня. Исправь нас. Исправь это.

Теперь он хочет исправить дерьмо.

Я прикусываю губу, давление снова нарастает за моими глазами. Я ненавижу плакать, а я так много плакала из-за этого парня. Ради будущего, о котором я не просила. Наследие, частью которого я никогда не хотела быть.

Я проглатываю все это, потому что все, о чем я могу думать, это о том, как он трахает О, его венозная рука обхватывает ее грудь.

Ревность когтями впивается в меня, и я пытаюсь рассудить себя. Я пытаюсь сказать себе, что заслуживаю этого. Что я поступала хуже.

Что я разрушила его доверие, когда ушла, и сделала еще хуже, переспав с парнем, которого он, возможно, никогда мне не простит.

Я не могу рассуждать сама с собой. Дело в том, что логику трудно найти перед лицом сильных эмоций, особенно когда ты в них тонешь. А в данный момент я нахожусь под водой.

Я разворачиваюсь и, не успев додумать мысль до конца, бегу на него, мои ладони сталкиваются с его грудью, отбрасывая его назад к стеклянной двери, и его голова ударяется о нее со стуком.

Я бью его, каждый дюйм, который могу найти, по всему торсу, по груди, по его гребаному лицу.

— Сколько ты, блядь, ждал? — кричу я ему. — Как долго ты, блядь, ждал, Люцифер? — моя грудь вздымается, ладони горят, когда я бью его, и я сжимаю пальцы в кулаки и бью его вместо этого. По животу, по рукам.

Он просто стоит там, уперев руки в бока, и принимает это.

— Ты трахнул ее, как только я ушла? Когда я пыталась спасти жизнь твоему

ребенку? — мой голос срывается, слезы текут по моим щекам, и я уже даже не знаю, куда я его бью. Все, что я знаю, это то, что мне приятно, когда мой кулак сталкивается с его плотью. Мне приятно выместить всю эту боль на том, кто ее заслуживает.

Это не Офелия.

Не она, блядь, проблема.

Это он.

Это мы.

Мои руки трясутся, и я тяжело дышу. Я делаю небольшой шаг назад, переводя дыхание и видя красные следы на его бледной коже.

Но я еще не закончила.

Он открывает рот, чтобы заговорить, и я поднимаю руку и бью его по лицу. Его голова кружится, и на мгновение он просто смотрит на стену, прочь от меня.

Я все еще держу руку поднятой, я все еще задыхаюсь, ярость накатывает на меня горячими волнами. Ярость, ревность, горе.

Я хочу свернуться в клубок и рассыпаться на части.

Но я не хочу давать ему этого.

Через мгновение он сжимает челюсть, поворачивает голову и смотрит на меня.

Я опускаю руку, но сжимаю ее в кулак.

— Сколько ты, блядь, ждала? — тихо спрашивает он меня, его голос полон яда. — А? Ты позволила ему трахнуть тебя в машине? Сосала его член, пока он вел машину, малышка? Сколько раз он ставил тебе синяки? — его слова чуть больше, чем шепот, но они такие чертовски холодные. — Ты бросила меня, когда все стало трудно. Ты бросила меня, когда я нуждался в тебе…

— Они забрали меня из нашего дома! — кричу я на него, мои пальцы тянутся к волосам, когда я подхожу ближе к нему, поднимаясь на цыпочки. — Они забрали меня из моего проклятого дома!

У него отвисает челюсть.

— Они забрали и Эллу, — рычит он. — Угадай, где она? Здесь, с твоим гребаным братом, где ей и место.

У меня пересыхает во рту, язык тоже. Как он может не понимать, что причиняет мне боль? Как он может быть таким чертовски самоуверенным после того, что я увидела? Любил ли он меня когда-нибудь на самом деле?

Я не знаю, что он видит на моем лице, но он подходит ближе. Так близко, что мы почти касаемся друг друга.

Я напрягаюсь, желая снова убежать. Убежать, блядь.

— Тебе когда-нибудь было не все равно? — спрашиваю я его вместо этого. — Тебя когда-нибудь волновало, что я ушла? Что, блядь, с тобой не так? Ты просто хочешь владеть мной? Как ты мог снова трахнуть ее?

Его лицо лишено выражения. Я не знаю, о чем он думает. Что он чувствует. Его так трудно читать, и я клянусь, большую часть времени он действительно ненавидит меня.