Разушенный мальчик

Роуз К. В.

— Она больше не моя девушка, — говорит он, и его слова звучат низко и сердито. Почти… зло. Как будто что-то скрывается под улыбкой, которую он всегда носит.

— О? — тихо спрашиваю я, не желая давить слишком сильно, но было бы неплохо хоть на мгновение задуматься о чужой боли, вместо того чтобы быть поглощенной всеми мыслями о своей собственной.

Он выдыхает, поправляет шляпу, опускает руку обратно на бедро.

— Не меняй тему, Сид, — тихо говорит он. — Почему бы тебе не пойти и не найти своего мужа? Ты ему нужна, понимаешь?

Прежде чем

я успеваю его обругать, он поворачивает голову, его темные глаза смотрят на мои, пока я продолжаю разрывать пальцами травинку.

— Нам всем кто-то нужен, и я знаю, что вы двое трахали друг друга тысячу раз, — его челюсть сжимается, когда он смотрит вниз на пространство между нами, и я задаюсь вопросом, какими способами Натали поимела его. Это были наркотики? Как мой муж?

Через мгновение его глаза снова встречаются с моими.

— Но у него гребаный психоз, и он не хочет причинить тебе боль. Он хочет, чтобы ты… помогла ему.

Я встаю, делаю шаг назад, роняя травинки.

— Я не психиатр, если ты этого не знал, Атлас…

Он тоже стоит, возвышаясь надо мной, футболка с черепом натянута на его груди.

— Я знаю, спасибо тебе большое. Я не такой тупой, каким ты меня считаешь, — о. н смотрит на меня, его челюсть тикает. — Но он не может обратиться к гребаному психиатру, и я не думаю, что кто-то из вас ищет здоровых отношений, — он качает головой, глядя на меня сверху вниз. Его лицо по-мальчишески красивое, но сейчас он выглядит немного пугающе. — Тебе это не нужно. Тебе не нужен тот, кто не борется за тебя, — он подходит ближе. — Кто-то, кто не причиняет тебе боль. Ты хочешь, чтобы тебя обижали, Сид, — ещё один шаг, и этот водный одеколон, кажется, поглощает меня, когда я смотрю в его темные глаза. Они не почти черные, как у Кейна. Нет, они какие-то коричнево-голубые, и осколки синего, кажется, сверкают в свете фонарей на стоянке. — И он хочет сделать тебя сильной, но он не хочет, чтобы ты все время сбегала, черт возьми. Отрасти яйца и оставайся.

На мгновение мы просто смотрим друг на друга, наши груди вздымаются, гнев между нами, и он даже не направлен друг на друга. Его гнев, несомненно, направлен на Натали, а мой — на Люцифера. Он просто вымещает свою боль не на том человеке.

Я понимаю это.

Но даже если так, ему нужно отвалить.

Через мгновение я отхожу от него и направляюсь к задней двери.

— Ты, наверное, такой же тупой, каким выглядишь, — говорю я ему, пожимая плечами, — потому что у меня нет яиц, говнюк.

Затем я разворачиваюсь и иду внутрь.

Я останавливаюсь за пределами нашей комнаты и ничего не слышу. Даже музыка заглушается здесь, в коридоре, где находятся спальни всех мальчиков. Я пробралась сюда через заднюю лестницу, успешно избежав встречи с кем-либо.

Теперь, когда за дверью тишина, я чувствую облегчение. Я могу пойти внутрь и, черт возьми, поспать. Уверена,

он знает, что я буду здесь, и оставит меня в покое. А может, он будет в такой жопе, что вообще не сможет найти дорогу на лестницу.

В любом случае, я потянулась к двери и обнаружила, что она не заперта. Хорошо, потому что у меня нет чертова ключа. Моя копия где-то в нашем доме, которого я избегаю как чумы с тех пор, как увидела там Офелию.

Чертова Офелия.

Мой желудок скручивается в узел.

Я отгоняю мысли о ней в сторону и шагаю в темную комнату, делая глубокий вдох, когда закрываю дверь за собой.

Но тут же я понимаю, что что-то не так.

Свет в комнате выключен, но в коридоре открыты жалюзи с балкона, и тусклый свет бросает отблеск на двух людей.

Один лежит на столе. Тот самый, за которым мы с Люцифером завтракали по утрам в ту неделю, когда приехали сюда после свадьбы. Он также курил там, стараясь выдувать дым подальше от меня, в отличие от той первой встречи на перекрестке. Он также пил, мимозу по утрам, но не дурь.

Пока нет.

Не тогда.

Может, тогда он был сильнее. Может, кошмары не начались. Может, наши драки не были такими охуенно жестокими.

Сейчас я также не вижу кокса, но вижу пластиковые стаканчики. Бутылка водки вот-вот опрокинется на край стола, опасно близко с каждым толчком моего мужа в Офелию.

Она раскинулась на столе, руки над головой, которая откинута назад, рот открыт в экстазе. Ее большие сиськи подпрыгивают, когда мой муж вколачивается в нее, шлепая по одной из ее сисек, пока я смотрю на него, одна рука лежит на ее верхней части бедра, притягивая ее ближе к себе.

Я вижу, как напрягаются его основные мышцы, его брюки вокруг лодыжек, а бикини-топ Офелии завязан вокруг ее горла, где он, должно быть, душил ее, потому что после того, как он шлепнул ее по сиськам, он схватился за веревку и потянул, сильно.

Она задыхается, стоны, вырывавшиеся из ее рта — слабые, потому что раздвижная стеклянная дверь закрыта — затихают.

Его голова откинута назад. Я вижу татуировку Unsaints на его бедре. Шрамы по центру.

Так много.

Так много шрамов, которые не мои.

Наверное, я в шоке, потому что долгое, долгое мгновение я просто держу руку и смотрю на нее, хотя в темноте я ее не вижу. Но я знаю, что она там.

Коагула.

Я сжимаю пальцы в кулак и думаю о том, как он провел по мне ножом. Когда он набрал мою кровь в рот.

Оставил Джеремайю гореть в том здании у нас за спиной.

Дыра в моем сердце становится больше. Я опускаю руку к своему животу и смотрю на них, гадая, принимает ли она противозачаточные, потому что мой муж, вероятно, не знает, что такое презерватив, несмотря на то, что он сказал.

Я не могу отвести взгляд, словно вижу автомобильную катастрофу, оцепенение проходит через меня, и я делаю шаг дальше в комнату. Я вижу, что кровать заправлена, и, не знаю почему, чувствую небольшое облегчение от того, что он не трахал ее там.