Разушенный мальчик
Шрифт:
Я запихиваю леггинсы и несколько танкеток в свой черный рюкзак, нервно бросая взгляд на открытую дверь спальни. Мейхем привел меня сюда, сказал, что Люцифера нет дома.
Интересно, он снова трахает Офелию? Клянусь Богом, я как будто чувствую ее запах в этом доме. У меня сводит живот при мысли об этом, и вместе с этим ощущением я
Люцифер никогда не слышал этого звука.
Никогда не слышал, как звучит наш ребенок в моем животе.
Меня пронзает чувство вины, но я застегиваю сумку, перекидываю ее через плечо и заправляю прядь волос за ухо.
Я думаю о Джеремайе.
Интересно, где он, блядь, находится.
Имеет ли он отношение к исчезновению Эдит. Он мог быть в той клетке — у меня кожа ползет при мысли об этом — но он управляет империей.
Люцифер собирался встретиться с Элайджей в Санктуме, прежде чем мы отправимся в Игнис. Я не знаю Эзру, но помню, как он обнимал меня в ту ночь, когда я узнала, что это Джеремайя… причинил мне боль.
Меня тошнит, во рту пересохло.
Бросив взгляд на нашу заправленную постель, пустые бутылки из-под водки на тумбочке Люцифера, ярко-синюю дорожку для кокса, я стискиваю зубы и отворачиваюсь от всего этого, направляясь к двери.
В доме тихо, Мейхем ждет снаружи с Эллой. Они обещали занять Люцифера, если он появится. Я просто не совсем готова… не совсем готова чувствовать. Говорить. Я не знаю, что он запланировал со мной для Игниса, но у меня такое чувство, что я не буду готова и к этому.
Меня немного утешает то, что Элла тоже придет, хотя это не совсем ее посвящение.
Выдохнув и ухватившись за ремень сумки, висящей на груди, я выхожу из спальни, когда сталкиваюсь с твердым телом, которое чуть не сбивает меня с ног.
Споткнувшись на шаг назад, я вскидываю голову, мой пульс набирает скорость. Я ничего не слышала, но вполне ожидала увидеть брата, стоящего передо мной.
Конечно, это не так.
Это мой муж.
Мое лицо пылает жаром, колени слабеют, а рот открывается, закрывается, снова открывается.
Но я не могу придумать, что сказать.
Он не двигается с места, просто прислонился к двери, без футболки, и я думаю, что M5, должно быть, стоит в гараже. Должно быть, он, мать его, был здесь все это время, и Мейхем, вероятно, знал об этом.
И все же, несмотря на злость, я провожаю взглядом его худое, сильное тело, шрамы на торсе, глубокий V-образный вырез, ведущий вниз, к его низко сидящим, облегающим треникам.
Он скрещивает руки на груди, и я вижу, как напрягаются его бицепсы. Бинт все еще обмотан вокруг его руки.
Внезапно я снова оказываюсь в нашей комнате в Либере. Я смотрю, как он причиняет себе боль. Я смотрю, как он трахает Офелию.
Я задаюсь вопросом, куда мы, блядь, пойдем дальше.
Я отталкиваю все это,
На мгновение мы стоим вот так, лицом к лицу, и во мне борются столько эмоций, что я не знаю, за какую схватиться. Обычно это был бы гнев. Поэтому я могу убежать. Оставить его стоять здесь. Проскочить мимо него и вылететь из этого дома.
Но я устала, а вчерашние слова Эллы… они все еще крутятся у меня в голове. Напоминают мне, что я не невиновна. Что он тоже не невиновен. Что у нас есть незаконченное дело.
Я смотрю на его нос, вижу, что он течет, немного покраснел, и гнев угрожает вспыхнуть снова, но я отталкиваю его.
Ему нужна помощь.
«Ты ему нужна», — сказала Элла.
— Ты готова? — тихо спрашивает он меня, его хриплый голос посылает мурашки по моему позвоночнику. Мне всегда нравился его голос. Грубый и необработанный, грязный и сексуальный, даже когда он говорит об обыденных вещах. Например, о его любимых хлопьях. Больше всего ему нравились фруктовые хлопья. Я сказала ему, что он сумасшедший. Шоколадные лучше.
Он так смеялся над этим, а я лежала у него на коленях и делила с ним миску с тем и другим после одной из наших пробежек.
Это было за несколько недель до моего отъезда.
Он обхватил меня руками и поцелуями провел дорожку по моей шее. Он кормил меня с ложечки и заставлял меня говорить ему, что фруктовый лучше, прежде чем дать мне еще кусочек.
На моих губах играет маленькая улыбка, и я знаю, что он видит ее, когда спрашивает: — О чем ты думаешь? — оставляя свой первый вопрос без ответа.
Я крепче сжимаю пальцы на ремешке своей сумки.
— Ни о чем, — лгу я.
Он выглядит грустным при этом ответе, уголки его рта опускаются вниз. Я так привыкла к его сердитому или сексуальному взгляду, что этот взгляд кажется новым, как и в Либере, и это причиняет боль.
Он никогда не хотел, чтобы я видела его печаль раньше.
Я никогда не хотела, чтобы он видел мои. Мы оба бежали от этого. Намного проще злиться. Так можно притвориться, что ничего не болит.
К черту весь мир и все, что в нем есть. Не стоит упоминать, когда ты показываешь средний палец, что мир пожирает тебя заживо.
Он смотрит на мою сумку, и я вижу, как его горло дергается, когда он сглатывает.
— Ты взяла спрей от клопов? Это место в лесу…
— Я не хочу идти с тобой в лес, — говорю я ему, и это не совсем шутка, но мне так кажется. Я думаю о том, как он повалил меня на землю в лесу в ту первую ночь, когда мы встретились. Забрал у меня пистолет. Тот, который должен был положить конец всему этому.
Его глаза вспыхивают, и он подходит ко мне ближе. Я отшатываюсь назад, прижимаясь к стене, и его холодные голубые глаза полыхают яростью. Вот так просто он потянулся к гневу. Его рука накрывает мой рот.